Память и маки
42
Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
BeOn
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

Память и макиПерейти на страницу: « предыдущуюПредыдущая | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | следующуюСледующая »


среда, 16 ноября 2016 г.
No_November Эме 13:23:45
Настроение февраль и небо, как топлёное молоко. Налить бы его в большую, оранжевую, будто хурма, чашку с крупными белыми горошинами, подогреть и пить неспешно, макая туда печатное печенье… Веточки, которые с трогательной неуверенностью впервые влюблённого касаются кухонного стекла, глазированы прозрачным льдом – он призрачно мерцает в этот зыбкий предзакатный час. Я сижу так тихо, что слышно, как упруго пульсирующее сердце отмеряет киловатты странного, не_ноябрьского тепла. Оно напоминает бежевый вязаный свитер с высоким воротником. Свитер, связанный персонально для меня из зимних сказок шёпотом в полутьме, из вкуса чуть подмороженного «королька», из дыма кальяна и тёмно-серых глаз, мерцающих потаённой жизнью – как и облитые льдом веточки яблонь…
Мир между тем вцепляется в меня жёсткими жвалами дюжины дюжин жужелиц, пытается перемолоть на мясокостную муку – чтобы ею пудрил своё высокомерно-нервное­ лицо со шрамом город Горький. Может показаться, что я изранен и изломан этой будничной мясорубкой сессии и поиска подработок – но это лишь иллюзия. Моя странная не_ноябрьская нежность служит мне идеальной бронёй, узорчатой раковиной, внутри которой лежит жемчужина цвета топлёного молока, моего свитера и наших сумерек.
Прoкoммeнтировaть
понедельник, 24 октября 2016 г.
Святой Себастьян Эме 14:03:01
…Солнце с весёлой бескомпромиссностью­ полосует улицы на тёплую медовую пастилу и густую тень, что пробирается под свитер сотнями гибких усиков, гладит по спине, умоляя остаться с ней и в ней. Но я пересекаю тротуар и падаю в свет, растворяясь и теряя себя… и это как нырнуть в райские одуванчики. Тело, переломанное и искалеченное пальцами холода за долгие октябрьские дни уныния, впитывает это тепло каждой клеточкой, консервирует, запасает впрок. Незло звякнув, проезжает клюквенно-красный трамвай, но я не могу уйти из стеклянного плафона остановки – сижу под ним и вбираю свет, лампочка наоборот. Перейдённый в субботу Рубикон оставил по себе странное послевкусие – рябиновое, горькое. Как будто мне давным-давно не восемнадцать лет – мне восемнадцать веков, и то курносое существо на фото в паспорте, что походит на весёлого взъерошенного воробушка, пело и дышало давным-давно…
С того дня осталась долька тыквенного пирога и тонко и печально позванивающие стеклянные трубочки под прозрачным плафоном на кухне – они сами собою качаются в полумраке. Ещё кружевная открытка, приколотая булавкой к обоям, и музыкальная шкатулка – «Ах, мой милый Августин». Вот и всё… но что ещё нужно? Ответ – прочерк. Точнее, полароидный снимок растрёпанной фигурки в стеклянном кубике остановки, пронизанной солнечными стрелами. Спрячь его меж страниц дневника, и пусть хранится ещё восемнадцать веков, чтобы потом ты мог опять поднести оттиск себя к глазам – и не поверить ему…
комментировать 2 комментария | Прoкoммeнтировaть
вторник, 18 октября 2016 г.
Blind boys don’t lie Эме 13:26:56
«Ни о чём не жалеть» - галочка по умолчанию; вечно чуть поджатые губы и едва заметно сощуренные глаза. Готовность ежесекундно обороняться, возведённая в полированный абсолют. Хотя ощущается это, скорее, как ряды ржавой колючей проволоки, унизанные ошмётками одежды и плоти не внявших многочисленным табличкам и рискнувших сунуться в запретную зону... Или как белый забор из чуть вдавленных внутрь бетонных плиток, испещрённый надписями через трафарет «СТОЙ!». Там, где так сладко пахнет лунными яблоками, и где с сухим шорохом слетают на сутулые плечи кленовые листья. Там, где поют над замшелыми шиферными крышами провода, унизанные изоляторами, а гудки поездов растворяются в пасмурном небе, оставляя по себе только привкус угольного дыма и крепких сигарет. И этот вкус – как ржавчина на разомкнутом в вожделенном «Да…» капкане твоих узких губ. Не забыть и за гранью амнезии… равно как и пальцы, сплетённые с решётчатой оградой. Сокровенно и откровенно, красными чернилами, сердечной кровью: ты вонзаешь мне свою смерть под рёбра, я люблю и улыбаюсь.

Эту память хочется аккуратно обернуть коричневой хрусткой бумагой, перевязать шпагатом, опечатать сургучом и спрятать на антресоли с припиской «Вскрывать в самом крайнем случае». Но как отделить память от собственного тела, всеми венами тянущегося к тебе, прорастающего через/в/сквозь октябрь? Октябрь – повсюду. И в том, как дрожит на побелённом потолке перламутровый ореол от прозрачного плафона на лампочке, и в том, как сплетаются руны пряного дыма над чашкой чая, и в том, как тикают часы, нарезая день на дольки душистой «антоновки». Мир снаружи стремительно линяет, теряя краски, а внутри – зреет, напитывается пряным пламенем, словно ягоды рябины в домашней наливке, эта осень. На чуть надколотом с краю белом блюдечке лежат пончики; гудит газовая колонка, согревая мутную от накипи воду; я мою посуду, и мои тусклые пальцы медленно наливаются изнутри пунцовым румянцем. Ты – ржавая колючая проволока и индустриальный лёд, и лишь для меня – горячая вода. Воскресение…
комментировать 4 комментария | Прoкoммeнтировaть
среда, 12 октября 2016 г.
Пепел с привкусом корицы Эме 14:37:40
В какой-то момент, вернувшись в выстуженный до дна, промороженный, с хрусткой корочкой неродной город, я осознал, насколько зыбка граница между грёзами и реальностью. Когда курю, ощущение того, что сплю, особенно сильное. Крепкий табак чуть кружит голову, пепельные снежинки садятся на серый драп пальто и крупные квадратные булыжники тротуара. Кажется, что я иду по чьим-то надгробиям – и потому я стараюсь ступать очень осторожно. Кажется ещё, что я сильно повзрослел за прошлую неделю. Похоронив почти незнакомого человека и чуть не потеряв любимого не_человека, я переменил цвет глаз и вкус поцелуев. И мир в целом поменялся; мир орхидеей из чёрных гранёных зеркал раскрылся в пятое измерение, произрастая прямо из огнестрельной раны на моей груди, из луковицы замолкшего сердца… Малиновую «Принцессу Нури» с привкусом советской «Примы» сменил «Christmas Mystery» с корицей. Постоянно зябну, постоянно льну в поисках тепла к золотистому мерцанию вечерних стёкол, скребусь в них окостеневшими пальцами, больше похожими на ободранные до кости птичьи крылья или на ветки безымянных кустарников, что растут у дальней ограды двора, за гаражами. Но тепла сейчас нет нигде…
Тогда я выбиваю из пачки очередную Chesterfield и закуриваю, закинув голову и глядя, как не идёт снег.
Прoкoммeнтировaть
пятница, 30 сентября 2016 г.
Важно Эме 09:42:32
Шторм… дикий дождь пулемётными очередями корёжит старые подоконники, отбивая от них чешуйки ржавчины. Ветви яблонь и клёнов в саду мечутся и выламываются под странными углами, неостановимо беспокойные – словно руки умирающего, горящего в последней лихорадке и бредящего о невозвратном. Иногда листья ненадолго прилипают к стёклам, напоминая прижатые снаружи детские ладони: кажется, вот-вот встретишься взглядом с любопытно блестящими каштаново-карими глазами маленькой дриады, что заглядывает в человечью жизнь. В мою пропахшую камфарой и анисом комнату, где я читаю у окна про блокадный Ленинград в тусклом свете ненастного полудня. Электричества нет, связи нет, планшет дышит на ладан, но всё-таки исправно сохраняет вязкую вязь моих мыслей. Они, словно обойный клей, стекают по пальцам – и я их непроизвольно слизываю, морщась, но не в силах остановиться. Я думаю о том, что вряд ли пережил бы даже первую зиму в том городе, обездвиженном морозом и выскобленном лютым голодом. И что те, кто пережил… на самом деле все умерли там и переродились в нечто иное… Страшная трещина, раскалывающая тебя на «до» и «после» - и есть ли хоть что-то общее у половинок?
После таких книг самые обыденные, бытовые события воспринимаются, как великое благо: синие языки газа, прилежно облизывающие воркующий на конфорке слегка закопченный чайник, или горячая вода в кране – горячая настолько, что от неё в продуваемой сквозняками кухоньке поднимается белёсый дым. Можно заварить густого и душистого смородинового чая, добавив туда ложечку мёда, намазать маслом краюшку свежего чёрного хлеба, и лакомиться, глядя на сплетения ветвей и проводов в дожде – и на ту жизнь, что продолжается снаружи. На проплывающие по-над старым деревянным забором брусничные спинки трамваев, на гордые фонарные столбы, на которых вечером созреет электрическая облепиха… И всё это – чудо. И всё это – если постоянно сохранять в себе это ощущение – самое настоящее счастье.
Закладываю книгу подарком Зимы – синей атласной лентой с его дивных октябрьски-ржавых волос – и иду угощать своих стареньких соседок сахарным печеньем, слушать их рассказы о прошлом. Это важно.
Прoкoммeнтировaть
четверг, 22 сентября 2016 г.
Батарейка Эме 09:42:35
Просыпаюсь в жидких предрассветных сумерках; в комнате холодно так, что пар дыхания повисает в волглом воздухе облаками (я делаю облака, детка, да – я делаю облака!), а на лбу – испарина. Как роса на заскорузлых листьях чертополоха. Стоящая на полу у изголовья чашка с колодезной водой обжигает пальцы своей фарфоровой честной стужей. Я пью, ломит скулы, но нет никакого вкуса, кроме пепла на губах. Вой ветра за окном – вибрирующий низкий инфразвук. И ожесточённая дробь дождя по жести… Качается под побеленным потолком млечная капля лампочки с широкополым прозрачным абажуром (от которого по вечерам тонкие перламутровые нимбы вокруг, будто прозрачные стрекозы стригут воздух). Всё вокруг, кроме ветра и воды, словно выключено. Кончилось электричество. Несветье.
Я вспоминаю свой сон, и вкус пепла усиливается, а в горле сворачивается войлочный горячий комок страха, который никогда не выкричать и не проглотить. Сон, в котором я склоняюсь над тобой, спокойно спящим рядом, как это уже было несчитано ночей, и смотрю на длинный продольный шрам на твоей груди, прошитый суровой чёрной ниткой. Смотрю, смотрю… прохладно тикают часы на комоде, роняя минуты в осень. А потом беру нить за крупный, похожий на ягоду чёрной смородины узелок, склоняюсь, откусывая его, и тяну.
С тихим шорохом расходится тонкая бледная кожа, открывая решётку рёбер из неведомого, очень светлого металла… а ты ничего не чувствуешь – всё спишь, как обычно, чуть хмуря чётко вычерченные брови. Не знаешь, как я в стылом оцепенении смотрю туда, внутрь… на аккуратные керамические капли конденсаторов и круглые, тусклые, словно бы латунные пуговички, литиевые батарейки. На тончайшие, как усики насекомых, нити электродов, на угловатые бусинки диодов и прожилки микросхем. Ничего… ничего живого в тебе нет. И от этой ужасной истины я просыпаюсь в жидких предрассветных сумерках.
…поставив чашку обратно на пол, долго смотрю на телефон в сомнении. Я боюсь услышать в ответ на свой сбивчиво-захлебываю­щийся рассказ спокойное «Да, ты прав, степной волчонок», я очень боюсь, но всё же беру трубку. Нет сети. Выплывают из ниоткуда, поцелуем пули в затылок, строчки: «Холодный ветер с дождём усилился стократно», и тогда я, резко выругавшись, выбираюсь из кровати, и ковыляю по ледяному полу на кухню. Греть чай и в который раз забывать всё то, что нельзя помнить, если любишь.
комментировать 5 комментариев | Прoкoммeнтировaть
понедельник, 19 сентября 2016 г.
Колокольчики Эме 13:32:41
Воздух настолько сырой, что волосы завиваются мелкими колечками, превращая меня из растрёпанного воробья в маленького фавна, что с коробкой горячей пиццы подмышкой и зонтом наперевес скачет по тротуару, стараясь не наступить в одну из луж. Их много, все они круглые, будто зеркала брадобреев, и в каждом зыбко растут откуда-то из ненастных небес к нам сюда ветвистые вены американских клёнов. Маленький матерчатый воробей на краю моего шарфа подмигивает глазом-бусинкой своим сородичам, которые оккупировали карниз местной почты, навеки застывшей в состоянии вечного переучёта. Белый тусклый свет её окон напоминает молоко с содой, которое пьёшь при простуде; рядом неуловимо пахнет упаковочной бечёвкой и ещё чуть-чуть сургучом. Из тех времён, когда письма развозил на лихой тройке бородатый ямщик в тулупе, подпоясанном кушаком… снежная пыль от полозьев по вставшей на долгую зиму Волге и перезвон бубенцов. Хотя колокольчики слышны и сейчас – это курлыкает твоими словами со вкусом битого стекла и рябинового варенья мой старенький телефон… Надо доскакать до навеса над остановкой трамвая, пристроить коробку с Quattro Formaggi на слегка заскорузлую лавочку и вытащить из недр кармана тёплый чёрный кирпичик телефона. А потом – захлебнуться, с головой провалиться под лёд немыслимого счастья. И, закинув голову с курчавящимися волосами и фавнскими рожками, увидеть в прорехе между дождевыми облаками ласковую астру сентябрьского солнца, навстречу которому стаей взлетают почтовые воробьи…
комментировать 3 комментария | Прoкoммeнтировaть
вторник, 6 сентября 2016 г.
Obst und Gemuse Эме 09:58:21
Почувствуй себя селёдкой. Разум взял декретный отпуск и не сказал «До свидания». Я ем кишмиш и весьма бессмысленно втыкаю в конспекты, а снаружи шуршит уже опалённой ночными заморозками листвой старый тополь, ровесник Революции. Свалившееся на меня в одночасье счастье, в виде студии-скворечника с окном в сад, до сих пор не очень осознано. Равно как и возможность выйти на улицу и там прямо в траве набрать яблок-падалиц себе на пирог… который не в чем печь, потому что духовка двухконфорочной плиты дала дуба ещё в шестидесятые… но сам факт! Да и компот в полковой облезлой кастрюле на десять литров с лютиками на боках ещё никто не отменял. Или сухофрукты вот хотя бы. Лежащие в косеньком туалете под лестницей газетки типа «Всё для Вас» предлагают мне сушилку для овощей и фруктов с заставляющим передёрнуться (и перекреститься заодно) названием «Изидри». О да, детка, русификация такая русификация!..
Но я не очень читаю эту прессу со дна, потому что мне надо читать конспекты и готовиться к пересдачам, а хочу я читать наконец-то обретённого, аллилуйя, Никки Каллена. Если бы мой восторг можно было переводить в киловатты, то на месте нашего Днища давно бы была только дымящаяся воронка до Девонского горизонта. Особенно приятно, что это штучная ручная работа… глажу обложку и шлю тонны тепла в осенний Петербург. И вагоны благодарности Тому, Кто. Потихоньку привыкаю к смеси тишины и наводняющих старый дом звуков. И смотрю чудесные сны…

комментировать 8 комментариев | Прoкoммeнтировaть
четверг, 18 августа 2016 г.
Goodnight, sweet prince... Эме 09:32:59
Поднимаюсь из глубины, со дна снов, к самой поверхности, и замираю там, чуть шевеля плавниками и прислушиваясь. Снаружи идёт дождь; он старательно вышивает моё забытое имя на воде и шуршит в высоком тростнике. Рядом со мною, взблеснув холодным алюминием, падает в омут крючок мелодии будильника, но я не замечаю, и через какое-то время он исчезает. Расправляя полупрозрачные вуали и переставая думать, вновь опускаюсь… опускаюсь куда-то на лифте. Светло-серые металлические стены и голубоватый рассеянный свет; плоские кнопки на панели невозможно нажать, и остаётся только с чуть горчащим чувством обречённости ждать конечной точки. Какой бы она ни была. Мои обычно загорелые руки в этом свете млечно-бледные, и на левом запястье – широкий шрам, похожий на рыбий скелет. Я прикладываю ладонь к чуть подрагивающей стене, сожалея, что в лифте нет зеркала. Металл настолько холодный, что ломит кости. Остановка… в открывшиеся двери выхожу в наше общежитие. И хотя здесь, в квадратном холле с бледно-голубыми, словно мёртвый апрель, стенами есть зеркало – я стремительно прохожу мимо, вовсю уставившись на носки собственных замшевых ботинок. Мне хочется курить так, что чешется между лопаток. Мимо меня тихо проплывают по коридору аморфные слепые тени – тёмные сгустки с еле различимыми, белыми и будто бы одеревенелыми сердцами внутри. Тонкими отростками рук все они держат сплетающиеся между собой, металлически блестящие нити. Но мой путь с ними не пересекается. Пахнет лимонным средством для мытья посуды – так сильно, что замыливаются лёгкие…
Дохожу до своей комнаты с жестяными жухлыми цифрами 17 на сизой створке, толкаю рукой и вхожу. Сразу делается слышен дождь по наружными подоконникам, веет прелым ароматом яблок-падалиц. Они стоят сразу у входа в оцинкованном ведре…
На кровати спит Эме. Я некоторое время его рассматриваю, думая, дотронуться, или оставить в покое. Не трогаю; достаю из тумбочки пачку «Честера» и дешёвую прозрачную зажигалку арбузного цвета, и закуриваю, открыв створку окна. Снаружи нет ничего, кроме дождя, и я прикрываю глаза. Вплетается в перестук капель становящаяся всё более и более настойчивой мелодия будильника, и мне приходится…
Сесть в кровати, тупо уставясь на приоткрытое окно. На дисплее – семь сорок утра, в комнате – стылый холод. Смертельно пахнет куревом – поперёк яблок, что я привёз из дома прямо в ведре. Мда.
Стоя в саркофаге кухни и пытаясь сварить себе кофе на электроплите, я думаю о том, что в этом здании мне стали сниться на редкость странные сны. И что надо отсюда убираться, пока я ещё просыпаюсь…
комментировать 4 комментария | Прoкoммeнтировaть
вторник, 16 августа 2016 г.
Упокоище Эме 11:33:47
«Здравствуй, племя молодое, незнакомое…» - с этих слов начинается новая кирпичная страница моей городской истории. Эта надпись вырезана каким-то особо жестоким ножом на гранитном полу холла. Судя по количеству царапин и щербинок вокруг, её тщетно пытались спрятать. Хотя какая тут крамола? Лучше бы замазали белилами нагоняющие на меня глубинную жуть узкие тусклые зеркала на каждой из семи колонн. В первую же ночь я увидел этот холл вновь – залитый вязким зеленоватым бульоном из галогенового полусвета и стылого холода, он молча ожидал. В молчании же существа в ослепительно белых одеждах привели туда скованных одной цепью подростков, словно бы из подвалов девяностых, или из Дома. Поставили спинами к зеркалам – и расстреляли практически в упор. Пули проходили через их тела, оставляя на груди красные гвоздики, и пропадали в зеркалах так, словно они вода, а не стекло. И по-прежнему ни единого звука – лишь удушливая тяжёлая тишина с жужжанием дросселей в лампах уже за гранью слышимого диапазона (чуешь его под кожей). Я вынырнул из сна в мутный полумрак трёх утра и долго не мог отдышаться; в комнате пахло одновременно хлоркой и умирающими цветами.
Скучаю всем телом по старой, слегка заплесневелой по углам и бессовестно прокуренной насквозь норе. Здесь же слишком много гулких пустот, странного эха неведомо чьих голосов, каких-то аппендицитных тупиков в коридорах и грязных зеркал, наблюдающих исподлобья. И слишком мало света. Плоские, еле рассеивающие густую, совсем осеннюю темноту полоски ламп под высокими потолками. Оргстекло, всё в мушиных точечках и непонятных разводах, изжелта-белое, словно индустриальный лёд в феврале, на изломе зимы… Зимы. Я не могу не думать о том, что именно ты вшепчешь мне в висок об этом здании, когда/если сюда приедешь. Я уже даже слышу твой шуршащий, слегка надтреснутый хрипотцой голос: «Это Упокоище, степной волчонок…». И я согласно киваю своему отражению, вцепляясь в спасительно горячий стакан чая с чабрецом. В просторной полупустой комнате поёт Адель, растворяясь в сумерках: «Hello from the other side». Голос её завязывается на моём загорелом, исцарапанном поцелуями ежевики запястье в нитки цвета топлёного молока и мёртвой брусники. Потом я приоткрываю створку высокого и узкого окна в прополосканную с синькой пустоту, и насыпаю семечек на подоконник. Но птицы сюда не прилетают… и я внутри понимаю, почему, хотя и не способен сформулировать словами. Допив чай, иду мыть километры липкого линолеума на шестом этаже, который не могу назвать моим. Он не мой, он свой собственный. Я мою полы серой нитяной тряпкой, от которой несёт гнилью, и стараюсь не думать.
Иногда это слишком опасно.
Прoкoммeнтировaть
вторник, 9 августа 2016 г.
Чаинки Эме 13:59:32
Скучание – как чаинки в заваренном прямо в стакане чёрном чае. Хочешь – не хочешь, а попадут в рот, образуя чуть терпкую горечь и заставляя быстро передёрнуть плечами, звякнув ложечкой о стекло. Да, когда я пишу о чае, мне всегда почему-то видишься ты – с гранёным стаканом в серебряном вычурном подстаканнике, на котором лежат твои тонкие пальцы (с серебряным кольцом-змеёй на безымянном). Ты сидишь, облокотившись на косоватый столик в купе поезда. На слегка сползшей выцветше-синей скатёрке – открытая пачка печенья «Топлёное молоко», розовато-ржавый билет с надорванным уголком и скрупулёзно разгаданные – один за другим, словно расстрелянные патроны револьвера – сканворды, все испещрённые твоим убористым почерком, похожим на сплетающиеся у кромки прибоя следы чаек. Ты сидишь неподвижно, и только самыми кончиками пальцев чуть поглаживаешь горячее стекло, за которым, повинуясь мерному метроному колёс, медлительно вальсируют чаинки – кордебалет Одиллий. В серых глазах за стёклами очков молча проплывают отражения безмятежных облаков над полями…
О чём ты думаешь в такие моменты? Уж точно не о том, как я, слегка раздражённо стряхивая с пиалы со свежим абрикосовым вареньем ос-сластён, сажусь пить чай и компенсировать горечь чаинок скучания бархатистой текстурой своей спелой веры. За моим окном, отороченным белым кружевом штор, возятся в кустах молодые воробьи, катится по небу спелой дынькой августовское солнце, клонясь к закату. Мир и спокойствие… и я думаю: наверное, это правильно. Потому что те, кто не ведал откровенной горечи, не способны ощутить и истинную сладость. Облизываю варенье с ложечки; улыбаюсь: это не про меня.
Прoкoммeнтировaть
понедельник, 1 августа 2016 г.
500 days of Summer Эме 08:59:12
Лето целует мне темноволосую макушку и ест с ладоней мои сладкие сны. У лета прозрачно-зелёные глаза и волосы, как одуванчиковый пух. Лето пахнет яблоками-падалицами­, озёрной водой, густым и дурманным разнотравьем да низкими звёздами, что по ночам любопытно заглядывают в приоткрытый полог старой брезентовой палатки. Лето влюбляется деликатно, но сильно – до самой смерти. Светлый шлейф Лета скользит между деревьями по тёплому, полному звуков и запахов лесу, и не страшно, что к тонкой туманной ткани прицепились репейники и семена череды. С ними Лето ещё очаровательнее… Улыбчивые губы и тонкие пальцы измазаны черничным соком, в зрачках – половинки луны, в полынной крови – вечная свобода, отсутствие всяких границ. Летом количество запретов и ограничений ничтожно, так что ими можно пренебречь. Таскать с колхозного поля кукурузу и варить в котелке над костром, а потом, щедро пересыпав солью, вгрызаться в эту солнечную плоть, впуская в себя июль. Или купаться по ночам в реке, растворяясь в тёплом, словно парное молоко, приветливом мраке, сливаясь с водой… Считать звёзды, не считать дни, неделями не видеть людей, забыть город, но помнить друзей и их руки, и знать, что счастье у тебя внутри, пока ты ему рад. Пока ты – гостеприимный хозяин, держащий двери и сердце открытыми для всего мира… Лето сидит рядом со мной на расстеленной в мятлике куртке, и пьёт из крышечки от термоса густой чай из тысячи трав, чуть прижигаясь, дуя и довольно жмуря глаза. Когда Лето засыпает, свернувшись в клубочек, я укрываю хрупкие плечи своим одеялом, глажу волосы, в которых ночуют бабочки-капустницы,­ и целую светлые, словно полдень, пушистые ресницы. А потом сижу и тихонько играю на губной гармошке ‘By your side’... И даже когда приходит пора вернуться, всё же я остаюсь там – в Лесу, с Летом. Потому что это мой дом, и я всегда буду туда возвращаться…
комментировать 4 комментария | Прoкoммeнтировaть
понедельник, 25 июля 2016 г.
Alba Эме 15:25:50
…столько белизны, что она осязаемо терзает тело, врезаясь в него блестящим лезвием скальпеля, входя в плоть миллиардом тончайших платиновых нитей и превращая тебя просто в мозаику изо льда. Да, ту самую, которую тщетно перемещал окоченевшими пальцами Кай, в погоне за вечностью и парой новых коньков в придачу. Но всё-таки буро-коричневые воробьиные перья хранят от уничтожения – эту весьма неприглядную, но очень прочную скорлупу не так-то просто расколоть. Чёрные бусинки птичьих глаз, что так походят на пуговички на твоём высоком воротничке, внимательно наблюдают за миром лютой белизны. В этой азотной зиме, хрупкий и мёртвый, ты бережно ступаешь по игольчатому снегу, кутая плечи в горностаевый мех (чёрные кляксы на белом – столь дерзко и вызывающе, что генерирует внутри сплав ненависти и восторга). Вокруг – изломы рябин, унизанных ягодами, сладкими, как твои речи, но ядовитыми, как твоя любовь. И статуи, замершие в нелепых позах мольбы и печали… А ты идёшь мимо, мимо, не поворачивая горделиво поднятой головы, увенчанной короной из ледяных эдельвейсов, и лишь шепчущий шорох мехов по сухому искристому снегу нарушает тишину. Ты замечаешь на рябине пегий комок перьев – растрёпанного воробья, неведомым чудом ещё не перемолотого невыносимым морозом в стеклянную пыль. И протягиваешь к нему руку, приглашая слететь и принять угощение – в узкой белой ладони мерцают гранатовые зёрнышки. Воробей склоняет голову набок, размышляя; чуть медлит – и всё же спархивает вниз. Клюёт лакомство раз, другой… гранатовые зёрна солоны. И не зёрна это – кровавые слёзы со щёк твоей коллекции статуй. Последний горестный крик умирающей от твоего поцелуя чужой жизни… И взлететь бы, рвануться прочь, но крылья тяжелы, словно они отлиты из свинца, и склоняется над перепуганной птахой прекрасное фарфорово-белое лицо с чуть приоткрытыми губами и с бездной в студёно-серых глазах. Казалось бы, всё, точка и титры на чёрном экране – неискренняя эпитафия тому, чьё имя не помнишь через чашку чая. Но появляется кто-то ещё (гаснущее сознание ловит всполох ярко-красного и тёмно-шоколадного),­ и у этого кого-то очень тёплые руки и ленты в волосах. Глоток мокко с кардамоном и перцем… Ленты – раскалённый атлас – текут с волос алой амальгамой, тянутся паутиной в разные стороны, зигзагами ломая белизну. Так, как она сама совсем недавно ломала всё, что не она… Ты встречаешь противника, принёсшего сюда любовь со вкусом пунша и пульс тепла, с достоинством – выпрямив спину и глядя прямо в глаза цвета весеннего неба своими, пепельными, холодно-надменными.­ У тебя своя правда – ты спасаешь от смерти, лишая жизни, тех, кого полюбил. Но и у противника твоего есть правда – он дозволяет всему длиться без обязанности завершаться. Твоему королевству его визит не угроза и не разрушение… он уходит тихо, в трепете красных атласных лент и аромате трюфелей, унося с собой в ладонях отогретого воробья. Который когда-нибудь всё же вернётся сюда, к этой белизне, в эти ласковые ледяные руки – потому что именно здесь осталось его маленькое глупое птичье сердечко…
Прoкoммeнтировaть
среда, 6 июля 2016 г.
Ring the bell Эме 14:23:50
В пять часов вечера прохладный воздух над заросшими иван-чаем холмами вибрирует от колокольного звона – ощущение холодных пальцев под старой рубашкой (с двумя заштопанными швами точно над лопатками) и металлический привкус во рту. Срываются с ветвей потревоженные птицы, и пространство шуршит, словно сминаемая в комок бумага – лист с насекомыми ненужных слов, письмо в пустоту…
Мир бледно-розовый, серо-лиловый и бутылочно-зелёный; мокрая трава оставляет на джинсах тёмные полосы, неприятно напоминающие свежие следы бритвенных лезвий на обречённых страдать запястьях. Дышу глубоко и сильно, до головокружения, растворяясь в холоде и этом звоне, взрезавшем привычный загородный пейзаж куда-то в четвёртое измерение. В Безлюдные пространства, где в млечных небесах ранних сумерек видны одновременно лукавый, как полуулыбка, месяц, и круглолицая девочка-луна…
Срываю цветок клевера и, распотрошив его венчик, кладу под язык – еле уловимая медвяная сладость и травянисто-горький вкус. Кажется, сорви меня сейчас – тонкий стебель сумеречного поля – чья-то рука, коснись моей плоти чьи-то губы, и они ощутят тот же вкус. Лето горит в моём сердце стремительно и тихо, без дыма и слёз – только горло чуть перехватывает, когда вычёркиваю числа на календаре. И дни мои сливаются воедино, словно капельки ртути, не оставляя по себе ничего, кроме загара и царапин…
Только на закате, когда я слушаю колокольный звон над замершими травами, я чувствую, что ещё жив.

комментировать 3 комментария | Прoкoммeнтировaть
четверг, 9 июня 2016 г.
Down the road I go... Эме 19:58:15
Кракелюр облаков на глубокой, безмятежной синеве небес - сладкий сон Пикассо; воспоминания о будущем и белые голубиные перья в растрёпанных спросонья волосах. Солнечные стрелы, звеняще-раскалённые­, со сладострастной жестокостью подчёркивают суровую непреклонность свинцовых белил, разлитых к западу - там, где край мира тонет в хмари, распадаясь и делясь на ноль. Но он оставлен позади, здесь же - пир Брунгильды, широко закрытые глаза и старый автобус, пахнущий горячей пылью обочин, бензином и несбывшимся июнем. Чуть растрескавшиеся небеса всё плывут, плывут и не уплывают, как и твоё сознание; на стоянках в маленьких городках ты грызёшь арахис, глядя одновременно мимо и насквозь, и узкие губы твои горят от болезненно-злых поцелуев соли/прошлого, нужное подчеркнуть, можно оба варианта сразу. Лихорадочная улыбка-оскал и опостылевший тёплый лимонад. Снова белые голуби, купающиеся в луже у блёкло-голубой водонапорной колонки. Каменные двухэтажные дома посада кажутся ярмарочными сахарными фигурками, любовно глазированными бледной пастелью тумана - розоватой, млечной, мятной. От кособокой коробочки автостанции жирно, жарко пахнет чебуреками и ещё общественной уборной. Отходишь, обращая лицо к ветру с безымянной реки, и под тягучую скрипичную кардиограмму бродяги-сердца он шепчет тебе на несколько голосов о том, что Дорога - твой дом. "...Но для любви здесь тоже есть место", - отвечаешь ты в ветер потрескавшимися губами, и их вновь обжигает злой солью прощального поцелуя, которого не было.
комментировать 3 комментария | Прoкoммeнтировaть
вторник, 31 мая 2016 г.
Wrecking ball Эме 17:58:05
Писать о тебе - всегда! - это переплывать бурную горную реку собственного сознания, задыхаясь и захлёбываясь, в полуобморочном состоянии, не помня и не понимая, каким чудом ты добрался до тверди финальной точки, за которой - зыбучий песок блаженного безмыслия. Мутный селевой поток мыслей валит с ног на первом же шаге в него, накрывает с головой, выжимая из пылающих лёгких последние остатки воздуха. И остаётся только плыть - с напряжённой дрожью в каждой жилке, без права замереть хоть на миг, покуда не ощутишь под ногами дно. Плыть, веря и не веря в то, что и на этот раз ты выберешься, ободранный и окровавленный, на прибрежные камни - чтобы с каплей самодовольства оскалиться от осознания силы своего упрямства. Потом неподвижно лежать лицом вверх среди сухой и колкой горячей травы, смотреть, как стрижи усердно штопают истончающееся в сумерки пасмурное небо, и чувствовать блаженную тяжесть усталого тела... Это особое состояние послесловия - оно сродни посмертию, подозреваю. И горькие сигареты вместо post scriptum.

И я не могу вот так легко и словно вскользь ваять от скуки изящные статуэтки, безлико-глазастые и элегантно-удлинённы­е - то ли бледный лёд на исходе дней, то ли стеклянные тюльпаны в ласковых холодных пальцах надгробного ангела... Всегда - резко, на выдохе, с хрустом крошащегося под каблуками замызганного вокзального кафеля, или сочной яблочной плоти в капкане голодной улыбки-укуса, или бессильно сдираемых со стен обоев с этими блёклыми букетиками... Жизнь выжигает калёным железом по коже всё то, что я кричу, раскалывая стёкла молчания и захлёбываясь от любви и боли, что суть одно - лишь форма разная. Я не могу быть невесомым и бестелесным, я вламываюсь в тебя тараном, потеряв управление и снося к чёртовой матери все полки с недолюбленными, как и ты сам, сероглазыми неулыбчивыми детьми алебастрового леса. Ливень осколков, визг тормозов, ветви ив внахлёст - пылающими кровавыми полосами на щеках... Прости меня, но... может быть, ты хоть раз войдёшь в эту воду со мной, чтобы вспомнить, что это такое - быть живым?..
комментировать 5 комментариев | Прoкoммeнтировaть
пятница, 27 мая 2016 г.
Честный обман Эме 07:58:05
Необходимо вслух: вызывает законное недоумение, когда некто долгое время живёт с тем, кого просто презирает. Считает недалёким, не дотягивающим до своего интеллектуального уровня, примитивным в своих земных желаниях и тёплых маленьких стремлениях к понятному, простому счастью. Это вот что такое вообще? Какая-то особенная форма морального мазохизма или потребность в двумерном фоне?.. Неужели так сложно подобрать себе партнёра одного с тобою полёта, а не щипать постоянно бедную, ни в чём дурном не повинную ящерку за хвост только из-за того, что она от природы не способна подняться на одну с тобой высоту?.. «Элизабет» - сквозь зубы, с нескрываемым презрением, которого она даже не замечает, поглощённая собственным восхищением и обволакивающей, клубничной робкой любовью…
Да и вообще. Что за персонажи без корней? Какие-то элементы пейзажа, их здесь могло бы и не быть, но они медленно выплывают из тумана, подобно скалам изломанной береговой линии, и в тумане же потом пропадают. Немые, бессмысленные, ни для чего в сюжете не нужные… даже в жизни оно так не бывает.
И всё же… эта печальная вереница призраков, на миг выхваченных из плотной пелены небытия лучом света маяка, чем-то завораживает, заставляет вглядываться в полупрозрачные лица. Это напоминает мне попытки увидеть рыбок в старом, заросшем изнутри аквариуме – хотя рыбки эти давно мертвы. Или же их никогда и не было… К тому же через странную призму её quasimodo слов я начинаю лучше видеть… тебя. Хотя сейчас уже умирает на своей пышной постели из яблоневого цвета и лепестков белых пионов милый мальчик май, в моей памяти стеклянными лентами до сих пор скользят зимние воспоминания. И тот мартовский, обморочно-зеркальны­й день с бритвенным ветром и вкрадчивым дурманом кальянного дыма в полумраке. Потому что твоё время – избранное по собственной воле, или же приданное тебе от рождения, не знаю – это зима. Безусловная, льдистая, хрупкая и жестокая зима с ненасытным волчьим взглядом. А я смотрю в щербатое зеркало на чуть вздёрнутую верхнюю губу и неуверенную улыбку, и раздумываю над тем, кто всё-таки такой я сам? Может быть, просто твой предрассветный сон, который тает от резких криков чаек за окном, может быть, персонаж книги без начала и конца… может быть всё.
Прoкoммeнтировaть
среда, 25 мая 2016 г.
Эме 14:54:14
Запись только для меня.
пятница, 20 мая 2016 г.
Туман Эме 14:46:02
…край старой шиферной крыши крошится под ногами, и ты отступаешь, пятишься, чтобы опуститься на мягкий бутылочно-зелёный мох и сгорбиться там, обнимая колени руками, среди тонкотелых антенн и вытяжных труб, похожих на жестяные поганки. Мир вокруг наполняется млечным мертвенным туманом – и он медленно и неотвратимо поедает ржавые остовы автомобилей, сорную траву и растрескавшийся асфальт, крупноячеистую ограду-рабицу и обезглавленные фонарные столбы, и гирлянды развешенного во дворе мокрого белья, и даже заднее крыльцо с молочными бутылками и дощатыми ящиками. Туман тих и молчалив, ему не о чем с тобой разговаривать, он знает лишь самоё себя – бесконечное аморфное бессознательное. Длинные белёсые язычки тумана изучающе облизывают искрошённый край крыши – и поглощают его, беззвучно, без следа, словно вся Вселенная на самом деле суть иллюзия, и реален лишь он, туман. Ты ползёшь вверх, к коньку пологой крыши, сминая мох и обдирая локти о шершавый шифер – но ты уже обречён. Туман в твоих лёгких и твоей крови, ты и есть туман… и ты ползёшь, ползёшь всё дальше и дальше по земле, поглощая и вбирая в себя то, что принадлежит тебе по праву. То, что есть ты.
Прoкoммeнтировaть
понедельник, 16 мая 2016 г.
Hurricane Эме 14:30:02
Войти с ветрами в растрёпанных волосах, развести руки и кончиками пальцев коснуться стен, словно бы не веря, что они материальны. Или что материален ты сам… ибо меня преследует ускользающее чувство призрачности всего мира. Абсолютная власть иллюзий, сотканных из солнечных нитей, синевато-сизого сигаретного дыма под побелённым потолком и ломких от искренности признаний с привкусом солёной карамели. Незыблемость их при этом не подлежит сомнению: моими иллюзиями можно забивать гвозди, ловить палтуса и топить застрявший во льдах атомоход «Красин», чтобы он набрал скорость и вырвался из арктического плена. Мои иллюзии на поверку куда более настоящие, чем весь остальной мир в целом.
Нервно рвут свинцовое, сгустившееся пространство своими хрипловато-надломан­ными голосами Hurts, и я звучу сейчас вместе с ними, неистово притягивая к себе молнии, словно тонкая металлическая лоза громоотвода. Никогда ранее я не чувствовал себя настолько живым, а мир – по контрасту – настолько же облупленным и тусклым, в чешуйках отслаивающейся краски, с выцветшими от времени обоями. Что-то во мне пробуждается, набирает силу и поднимается в небеса, отряхивая с крыльев пепел прошлого…
…мои пальцы так легко теперь соскальзывают с перил лестницы, стоит мне лишь увидеть свою улыбку в твоих глазах. Точно так же, как соскальзывает с белых-белых плеч узорчатый батист синей рубашки.
комментировать 3 комментария | Прoкoммeнтировaть
четверг, 21 апреля 2016 г.
Red Berries Эме 13:15:36
Хочется крупных красных ягод – калины, брусники, клюквы. Чтобы давить их во рту, прижимая языком к нёбу, и чуть морщиться с полуулыбкой от брызнувшего холодными искрами кисло-сладкого сока… А ещё хочется снега – морозного и хрусткого. Чтобы закусывать им ягоды, а потом падать в него в белой рубашке, раскинув руки, и смотреть, как угловатой спиралью закручиваются над тобой в остылом бесцветном небе слегка растрёпанные серо-чёрные галки, напоминающие нарисованные китайской тушью хризантемы...
Вместо этого я сижу на широком щелястом подоконнике общей кухни, слегка потеснив банки базилика и горшки герани – в одной руке непривычно крепкая, дерущая горло More, в другой – гранёный стакан сока с парадоксальным названием «Вишнёвая черешня». Видно, для любителей оксюморонов. Снаружи прачка-ветер старательно полощет перепачканные копотью и пеплом облака в стремнине неба, добавляя перлвейс и лавандовую соль; развешанное во дворе бельё трепещет на верёвках, просясь к нему в руки...
«В руки твои умру, в руки твои опять не долетевший Икар…» - лицом в ладони, вдохнув без выдоха и не чувствуя ничего, кроме вкуса ягодной мякоти брызгами на языке и сладости ослепительно белого снега.
Прoкoммeнтировaть
вторник, 19 апреля 2016 г.
Salix acutifolia Эме 14:07:57
За оконным стеклом неровно-рваным узором сплетаются ржаво-коричневые ветви американского клёна, который продолжает отрицать маленькую девочку весну, что уже пробирается между луж по дворам и тротуарам… Печальный стоицизм, по сути – когда гордость и предубеждение побеждают тягу к жизни. Другие деревья все кишат трескучими воробьями, и из приоткрытой фрамуги волнительно веет влагой и ароматом клейких тополиных почек, и сквозь бурую коросту прошлогодней листвы пробиваются ясно-белые, крохотные чашечки крокусов. Из таких ещё, должно быть, пьют звёздное молоко феи и эльфы…
А клён всё никак не пробудится. Кутается в угрюмое молчание, не подпускает птиц, весьма отчётливо презирает моё искреннее сочувствие. Когда я показал тебе этот клён, ты рассмеялся натянуто-нервно, и натянул пониже манжеты своей льдистой блузы с крохотной железной снежинкой в углу воротничка. А потом сказал мне, что я по природе своей верба, растение воскресения и весны, пускай и пришёл в этот мир в ржавом Октябре. Потом мы пили апельсиновый чай и рассказывали друг другу сны, потом вновь текли прочь под Pearl Jam тёмные жилы на стенах тоннеля. Потом я вернулся в полную и пустую нору, изрядно промокнув и так и не написав историю про свет в дождь, про трамвайные рельсы и бубличный ларёчек с очаровательной малышкой-лампочкой (мысленный меморандум: познакомить тебя с нею…).
Много что слоями пролегло между нынешним моментом и тогдашним, но я всё не могу забыть тот твой взгляд, когда ты рассмеялся… взгляд, словно глубокая рана на обескровленном холодном теле. Стать бы и впрямь вербой, свить из своих ветвей корону, возложить на твои усталые виски… и клён зазеленеет.
Прoкoммeнтировaть
четверг, 14 апреля 2016 г.
Красные нитки Эме 07:24:35
Ноют плечи, тягуче и мучительно. Словно кто-то тянет и тянет из меня жилы, наматывая их на катушку, как в старинной пытке – а потом их продадут под видом красных ниток какой-нибудь провинциальной тётушке, которая ничего вовек не заподозрит. И будет моими мёртвыми венами подмётывать кухонные полотенца, расшитые кукарекающими петушками и прочей пасторальной хохломой. И печь пирожки с клюквой и сахаром, и поливать цветочный сонм на щелястых подоконниках, и ворчать на своего кота…
Просто праздник какой-то. Хочется немедленно умереть и тут же скоропостижно возродиться такой вот провинциальной тётушкой из Владимирской губернии. И погрузиться в аспекты посадки картошки, а не сидеть возле тусклого окна в кирпичный колодец двора, где торчат спутанные прутья пустых кустов. Не грызть край и без того щербатой чашки с чёрным чаем – в попытках перестать чувствовать чужие руки, что тянут и тянут стонущие вены. Безжалостно-ласковы­е руки, как у твоей слепой мачехи. И капает на растрескавшийся плиточный пол горячее, красное, какими никогда не будут мои герани на подоконнике.
комментировать 7 комментариев | Прoкoммeнтировaть
вторник, 12 апреля 2016 г.
Mango Mango Эме 12:20:26
Наливаешь в две маленькие глиняные пиалки терпкий, янтарный на просвет чай, от которого веет горячим песком далёких пустынь и напитавшимися солнцем сочными плодами из райских оазисов… Пальцы перебирают гладкие бусины на длинной нити, несколько раз обёрнутой вокруг тоненькой шеи; некоторые напоминают фасолины, некоторые – улиточьи спинки, а некоторые – белые-белые, будто обросшие иглами инея перегоревшие ртутные лампочки. За окнами – простреленный лучами солнца двор-колодец, о стенки которого дробно разбиваются звонкие детские голоса. Рикошет несбывшегося. Узкий медный браслет на левом запястье и плетёные феньки с пёстрыми хвостиками, внебрачные дети феникса и сапсана, на правом молчаливо переговариваются друг с другом об огне и прошлых жизнях. Мы же перекатываем во рту, изредка разгрызая, абрикосовые косточки разговоров, и маленькие часики на комоде отсчитывают сантиметры откровенности. Чай в глиняных пиалках курится дрёмным дымком с ароматом прошлого спелого лета. Мне нравится ронять в тонкие трещины на камнях семена доверия. Пусть всходят. Не всё же отворачиваться к пыльным стёклам со стандартным «У меня всё хорошо…». Прошлый март многому меня научил. Об этом я расскажу своему базилику, зимним фиалкам и тополю с улицы Тельмана. И, разгрызая очередную абрикосовую косточку, не стану закрывать глаза. Не стану…
Прoкoммeнтировaть
четверг, 7 апреля 2016 г.
Snapshot Эме 20:00:48
Воздух хрупкий и хрусткий от ночного заморозка, ломается на языке чернильно-черничным­и леденцами, ласковыми бритвами из сладкого хрусталя... На столе - стакан апельсинового сока и прозрачные стеклянные шарики. Когда берёшь их в горсть, они тихонечко стукаются друг о друга: чак-чак, чак-чак... как будто переговариваются о чём-то вполголоса. В открытую фрамугу с нежностью заглядывает матушка Ночь в своём длинном атласном платье с круглыми янтарными пуговичками фонарей на горле; я чувствую на своём раскалённом от весенней лихорадки лбу её прохладные длинные пальцы. Я улыбаюсь...
Всем, кто ложится спать - спокойного сна.
комментировать 3 комментария | Прoкoммeнтировaть
 


Память и макиПерейти на страницу: « предыдущуюПредыдущая | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | следующуюСледующая »

читай на форуме:
Мне нужны работники в соо по фш
А вы?
пройди тесты:
Совпадение или судьба? [Пролог...
Я вампир или Так не...
читай в дневниках:
Тест: Какая вы боль? http://beon.ru...
Тест: Тест на шизофрению. http://be...
Тест: Как к тебе относятся окружающ...

  Copyright © 2001—2018 BeOn
Авторами текстов, изображений и видео, размещённых на этой странице, являются пользователи сайта.
Задать вопрос.
Написать об ошибке.
Оставить предложения и комментарии.
Помощь в пополнении позитивок.
Сообщить о неприличных изображениях.
Информация для родителей.
Пишите нам на e-mail.
Разместить Рекламу.
If you would like to report an abuse of our service, such as a spam message, please contact us.
Если Вы хотите пожаловаться на содержимое этой страницы, пожалуйста, напишите нам.

↑вверх