Память и маки
42
Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
BeOn
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

Память и макиПерейти на страницу: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | следующуюСледующая »


Пока никто не смотрит Эме 
"Когда повешенного сняли с виселицы, его глаза всё ещё были открыты. Палач поспешно закрыл их. Окружающие это, однако, заметили, и потупились от стыда. Виселица же в эту минуту воображала себя деревом, а так как никто не поднял глаз, невозможно с точностью узнать, не была ли она им в действительности". © Анхель

Моё имя – Эме, что на одном давным-давно забытом языке означает «познающий Истину».
wallflower; хомса Тофт; ловец снов; норный зверёк; любитель страшных сказок; дитя Дома
Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён.


­­
комментировать 3 комментария | Прoкoммeнтировaть
четверг, 19 июля 2018 г.
Strawberry fields forever Эме 20:10:24
Несколько ночей подряд мне снится земляника… тот самый кусочек склона возле старинной, из чёрно-брусничного кирпича, средней школы, более походящей на заводской цех. Налившиеся спелым соком от солнца сверху и девственно-бледные от тени внизу крохотные ягодки, чуть уловимо горьковатые, полные квинтэссенции лета. Опустившись в траву на колени, я аккуратно касаюсь резных листочков, выискивая самые яркие, самые созревшие земляничины, срываю их и протягиваю тебе на ладони. А ты стоишь в тени, и на лице твоём - отпечатки чужого прошлого, которое ты живёшь сейчас, как своё… В серых глазах твоих свинцовое небо Освенцима. Хлопают где-то на окраине мыслей мягкие фланелевые крылья, крылья девичьих платьев, и сгорают, обращаясь в тонкий пепел, поднимающийся в небеса… Я так бессилен сейчас с этой земляникой на ладони, но твоё прикосновение странно утверждает обратное - мы живы, и мы черпаем мужество у мёртвых. Закрыв глаза, я бережно беру губами ягоду земляники, и стираю собственные границы, сливаясь с миром, делясь с ним своим тихим сиянием, песней июля и куцыми, но упрямыми и выносливыми крыльями окраинного воробья. Никто не скажет, суждено ли им сгореть, но это и неважно, наверное. Мы спускаемся к широкой реке; тропа через заросший полынью пустырь дарит нашим душам запах Безлюдных пространств. Воздух здесь вибрирует от знойного звона кузнечиков; ты - знаю наизусть - в таких местах всегда таешь тусклой льдинкой, исчезая в немоте, и я уволакиваю тебя в тень кособокой будочки причала. Густая и сытная, она обнимает тебя за плечи, как свою собственность, и я внутренне весь корёжусь от ржавой ревности, жарясь на полуденном солнце, не обращая внимания на его влюблённые поцелуи в лохматый затылок. Отпиваю блестяще-жёлтого, как витражное стекло, покалывающего язык лимонада, и бесстрашно смотрю тебе в глаза. Зная, как часто ты ходишь по грани, умудряясь не срываться, я не мог не привести тебя сюда, в это бессмертие, где кровь больше не кровь, а всего лишь сладкий сок земляники. Прости меня за это, если сумеешь…
Прoкoммeнтировaть
понедельник, 25 июня 2018 г.
Neveroff Эме 17:00:43
Скучаю так, как - никогда; птицы погибают в полёте от разрыва сердца, а я с ним - живу, и мой полёт - ты. Все эти сладкие (малиновый лимонад) сны о розовых закатах, припудренных спелой пылью… они ведь были наяву, я уверен! И слетались голуби к нашим ладоням, и сплетались улицы Карла и Розы, а во дворах длинная крапива оставляла влажные полоски на наших джинсах - нотный стан июня. Старые липы и растрескавшиеся тротуары, горячие губы и брусничный эль. Полнолуние и полоумие, воронка неба над продырявленным сердцем, и поцелуи где-то на задворках Звёздной, где вымершие подъезды, среди белых ламп и зарослей июльского, блаженного жасмина. Их голоса беспорядочно рикошетят по двору, оставляя дымящиеся выщербины на кирпичных стенах общежитий, а наши шепчут, вшивают в непрочный реальный мир чёрный оникс истинного, сталь и серебро. Бледные берёзы тают в тёплых, как парное молоко, сумерках… суровая серость недостроенного дома так притягательна, что все чайки района вьют в нём гнёзда. Их пронзительные длинные крики щепками втыкаются в вечер и торчат так, пока мы по очереди отпиваем из одной бутылки это богичное, брусничное варево, сидя на ступеньках средней школы № (…), а на той стороне мира, разом вздрогнув, разгораются янтарные фонари. Смесь палящего солнца и сырой, стылой прохлады подвалов… то ли было, то ли снилось. Протянутые через половину мира незримые нити чуть позванивают, раскалённые от всего видимого нам света и от силы моей слепой тоски. Под закрытыми веками в рокоте метро разворачиваются ленты переулков, сочится из окон ламповый сок, и в нём твои волосы горят золотом и медью, а мои, отросшие за весну, густо и дурманно пахнут ягодами. Не могу прекратить грезить наяву всем нашим, всеми сладкими снами про маленький город, в котором - только в нём! - срастается обратно из лоскутов моё глупое птичье сердце.
Прoкoммeнтировaть
среда, 20 июня 2018 г.
Help yourself Эме 16:32:26
«Терапевтический корпус...» - слова по слогам, словно перебирая деревянные чётки, перекатывая во рту очень твёрдые, постукивающие изнутри о зубы мутно-белые леденцы со вкусом сахарной корпии. Внутри - тёмные сгустки, как старая откашлянная кровь, и еле слышный шорох осыпающейся сухой извёстки в опустевших артериях коридоров. А снаружи - ржавые решётчатые шахты, бельма стёкол; старые лиственницы и мягкий мох, пасынок энтропии. Звуки вязнут в густом воздухе, сильно пахнет хвоей и плесенью. Тонкая серая сетка-рабица - не граница (или только для людей); истинные границы ты чувствуешь нутром, склоняя голову, но не отводя взгляда. Своеобразное упрямство, как и всегда… По смуглым, зацелованным солнцем рукам скользят круглые листья орешника, когда сворачиваешь с растрескавшегося тротуара; вкрадчиво похрустывают под подошвами хрупкие птичьи кости. Во всём здесь чувствуются червоточины - гибельная сладость загнивающего яблока, отравляющая алую кровь. Но что, если твоя кровь - просто подкрашенная щепоткой шафрана водопроводная вода?.. По другую сторону бетонного забора сидят на скамейке, посасывая пиво, те броненосцы плебса, которых ты хоть съешь прямо на месте, они всё равно не поймут, в упор не увидят. Но их и не едят - брезгуют, и только копятся внутри засаленных, грязных тел токсичные отходы, отравляя пространство (хотя любители и на такое сомнительное лакомство находятся, в конце концов, ведь я тоже порой ем «Роллтон» с сыром «Дор Блю»). Тьма отсюда стрекочущими на сорок сотен голосов ночами тянется к тёплым испуганным окнам дома напротив; кирпичный, цвета яичной скорлупы, он не.смотрит из-за лиственниц, прикрывая стеклянными ладонями горстку своих душ, пытаясь не замечать вязких сгустков, ползущих из пустых глазниц. Застал ли он те дни, когда в них ещё плескался формалин?.. Вопросам ответов нет. Лопатки страдальчески сводит от прикосновения бесплотных пальцев, и ты не способен отказать, потому что ты ведь вкусил их смерти… а здесь всё взаимно. И позднее, вытягивая из пачки, но не выкуривая синюю Winston напротив серого пластинчатого дома на Самом Краю, ты навзничь падаешь в обморок-июнь...
Прoкoммeнтировaть
пятница, 4 мая 2018 г.
Connect Эме 19:00:49
За эту холодную и странную весну волосы мои сильно отросли. Иногда, лежа на спине перед сном и сквозь ресницы наблюдая дрожь лужицы отражённого света на потолке, я чувствую, как они тянутся всё дальше и дальше, сползая с застиранной наволочки, исчезая в темноту и где-то в ней срастаясь с электрическими силками, со снами студентов, с плетями бледных лестничных традесканций. Волосы как вселенная… ну а почему бы и нет? Поэтому поутру, расчёсываясь у затянутого бельмом забвения длинного зеркала в торце коридора, и стараясь не видеть в нём немых мальчиков-альбиносо­в и изломы незнакомых интерьеров, я не позволяю ни единому волоску упасть на облезлый линолеум.. Я собираю эти тонкие русые нити, бережно сворачивая в кольца, и утаскиваю обратно в комнату, где оставляю на проржавевшей жести наружного подоконника. Не хочу, чтобы мои почти живые пряди подскребала на совок горбатая уборщица в хмуром застиранном халатике цвета стен в подземных переходах вокзала… Пусть лучше их уносит в облака пряный ветер с реки, пусть растаскивают по гнёздам птицы и греют в них своих птенцов, ещё не проросших перьями сквозь зябкий полупрозрачный пух. Биение их сердец, далёких и близких, заставляет зрачки расширяться в лестничном полумраке, и ты летишь сразу и вниз, и вверх, подошвами стареньких кедов сосчитывая и считывая чьи-то судьбы с истёртых ступеней… А по ту сторону тяжеленной железной двери выкипает через края реальности радостно- злое солнце, льёт себя на слишком бледные ветви рук, вырванных из ласково-привычного плена свитеров и рубашек. Я с удовольствием подставляю ладони и думаю о других руках, которых это солнце не коснётся никогда...

На работе коронованные нарциссы и пылающие тюльпаны вытесняют приторно-мёртвые розы зимы, и облепиховый чай со льдом пришёл на смену густому и раскалённому дурману смородиновой «Нури», что курился на морозе так недавно и так давно. Иные до сих пор не верят, и нервно идут сквозь яркий майский мир в куртках или пальто, озираясь немного дико, будто бы подозревая всё в дурном умысле. А моё настроение летает на крылатых качелях, свет-тень; свет липких ламп в глубоких глотках тихих коридоров - тень первой тополиной листвы, сладковато-клейкой,­ как майская патока; свет невечерних окон, пойманный в твои зрачки-омуты городскими карпами-кои - тень под глазами от постоянного и напоминающего песок в ресницах недосыпа. Свет навстречу… и отступающая в тень фигура в извечно сером свитере с рукавами до кончиков пальцев, и столь же извечное «Нет» в упрямой складке узких, перетянутых нитями немоты губ. Ах, распороть бы их лезвиями моих бестрепетно-пытливы­х пальцев, и вышить в уголках губ улыбку иными нитями - из моих русых волос, срастающихся, связующих нас…

Но я терпеливо жду, кормлю свою синеокую надежду гоголь-моголем с серебряной ложечки, хожу к старой градирне и, запрокинув голову, смотрю, как падают и не падают на нас сладковатные облака… эти терпеливые стежки никогда не напрасны. Ими я тоже разрастаюсь в разные стороны, связуя всякие сущности мира вокруг - перелётная птица, дитя двух берегов, и делю с тобой персик ветреного заката на вокзале, которого на самом деле нет.
Прoкoммeнтировaть
четверг, 19 апреля 2018 г.
Dragostea din Tei Эме 20:12:28
...идём через вечер, никуда не торопясь, курим кофейные сигареты. Впечатанный в линии на ладонях, прочно вросший в память корнями, как тополя, отрезок пространства: дорога чуть на подъём, длинные деревья, торец многоэтажного кирпичного дома с уютными колыбелями лоджий (неяркий тёплый свет сквозь тюль; гирлянды белья, сохнущего после стирки; горшки с фиалками). Двор подковой и тонкие, постоянно разбивающиеся рикошетом о стены крики детей, играющих дотемна, домой не загонишь… Идём; не помню точно, с чего начался тот разговор, но в какой-то его момент звучит роковая реплика:
-...есть такая песня, «Любовь под липами».
-А что такое «подлипы»? - это произносится на полном серьёзе, на выдохе сладковатого сизого дыма.
Замешивание себя в замешательство; ответы вроде «Липы - это такие липкие деревья» представляются явно не соответствующими вопросу, равно как и попытки довести до сведения сугубую информацию о том, что в этой реальности нет ничего, именующегося «подлипы», и что речь была всё-таки о деревьях.
-Хотя нет, не отвечай... я знаю, - взмах длинных пальцев с пленённой сигаретой и искорки на ободках обсидиановых зрачков. - Это такие грибы. Есть подосиновики, подберёзовики, а есть подлипы. Вполне логично. И ими очень даже может быть любовь. Любовь вообще склонна принимать странные формы.
Покорно безмолвствую и не пытаюсь спорить или поправлять, только затягиваюсь поглубже. Плывут мимо в слоу-мо освещённые окна… а в ткань этой реальности, прочно сплетаясь с ней белёсым узором мицелия, прямо на моих глазах врастает подлиповый (подлипочный? пли просто подлипный?..) миф.
-Да! Когда лётчик Чкалов упал в густой и дремучий лес, он спасся благодаря этим грибам. Потому что лип в том лесу не было, а подлипы почему-то были. И сбитый лётчик, их поедая, дополз до опушки, а там его пионеры нашли. Но он никому не рассказывал историю своего спасения, потому что было бы слишком много вопросов и сомнений, а подлипы их не любят, особенно если в лесу, где они растут, совершено нет лип. Это их делает одновременно хрупкими… и специальными… Но поскольку лётчик приходил ко мне во сне, и мы с ним пили чай в длинной кухне со светло-зелёными стенами, с наклеенными календарями из «Крестьянки» и из «Огонька», и курили «Беломорканал» в газовую колонку, потому что за окнами льёт, как из ведра, так что форточки не открыть, - вот поэтому я его историю знаю. Он мне сам рассказал. Только названия грибов не говорил, но вот сейчас я обо всём полноценно догадался…
Некоторое время мы идём молча. Два окурка остались перемигиваться в круглой урне у подъезда, и я поэтому пощипываю рукава своего свитера, раздумывая над услышанным, а потом спрашиваю любопытно:
-А как ты думаешь, какие они на вкус, эти подлипы?
-Как июль, - безапелляционно и без малейших колебаний. Пальцы вытягивают из пачки очередную сигарету, тут же чуть придавливая за талию-фильтр, и дрожащий огонёк зажигалки на миг отражается в устремлённых куда-то далеко (не здесь, не сейчас) глазах. Выдох; перестукивают каблуки по асфальту. Квадратная арка и двор, где переговариваются два фонаря, ржаво-рыжий и лёдно-белый, перекрещиваясь тенями на тротуаре; мы подходим к подъезду. Я не могу перестать думать про подлипы: а вдруг они и на самом деле, взаправду, действительно – есть? Просто мы о них практически ничего не знаем… И шёпот:
-Конешно, есть… (о, это твоё кашемировое «Конешшшно» и мурашки по рукам!) …в июле увидим.
-Qui vivre verra, - прицельной цитатой соглашаюсь я, и мы ныряем в подъезд, домой, чтобы пить чай в квадратной кухне с припудренными тёплым инеем стенами и чьими-то фотографиями, и не курить ничего.
Прoкoммeнтировaть
среда, 18 апреля 2018 г.
Mantendre Siempre Эме 18:31:15
...за стеклянной стеной лилось на улицы ликующее апрельское солнце, заполняя золотом зрачки, а мы сидели друг напротив друга на высоких стульях в прохладно-сумрачном­ баре, и пили подогретый джин с мандариновым соком и розмарином. Приятное состояние временной отделённости от самозабвенной весны, от её ослепительной улыбки и настойчиво-ласковых­ пальцев, расстёгивающих на тебе пуговицу за пуговицей. Я знаю: тебе претит, когда вот так ярко и прямолинейно, и ты любишь извилистые линии лабиринтов. Сплетая паутину путей, мы шли сюда - с улицы на улицу, и мне мнилось: я игла швейной машинки, то ныряющая вниз, на Изнанку, то вновь ловящая всем телом солнечный свет. Опрокинутые в небо тротуары с зеркалами глубоких луж (в них купаются блаженные голуби, разбрызгивая лазурь на землю)… чёрный (гуашью) рисунок ветвей на нестерпимой васильковой синеве без единого облачка…
С меня отваливается тесная и тяжёлая скорлупа одежды, и мне всё ещё слегка щекотно и смущённо от своей незащищённости, но внутри всё лихо ликует: я лёгок, словно слюдяные, прозрачные крылышки первых весенних стрекоз, вьющихся над талыми болотцами, над рогозом и осокой. И даже ты сегодня в почти что невесомом (утренний туман над просыпающимся в апрель Петербургом) серебристо-сером кашне. Снимаешь на миг дымчатые очки и тут же жмуришься: «Как же ты только живёшь в настолько светлом и ярком мире, пасынок птиц?». Я отпиваю джина, ожигая себе душу тем жаром, который даже тебе не под силу уничтожить: «Так и живу… я в нём, а он во мне. Симбиоз...». И тонко звенят стёкла…
Сиеста после долгой прогулки под акварельными ветвями, во всеохватном вечном сиянии (но в этом нет ничего от чистоты tabula rasa - скорее, это густой силурийский бульон, настоянный в тепле, весь в постоянном кипении, брожении; дрожжи жизни… и о нём же поют надтреснутыми голосами безусые юнцы на лавочках у подъездов). Мы лежим на чужой постели, словно две последние сардинки в банке, слегка соприкасаясь рукавами; шторы задёрнуты, тела налиты топкой истомой, в груди - раскалённый шар солнца. Его протуберанцы то и дело выплёскиваются сквозь клетчатую ткань рубашки, заставляя воздух надо мной дрожать маревом; я осторожно кошусь - нет, ты тих. В твоей груди всегда новолуние и штиль. И только трещинки на узких губах могут безмолвно выдать какие-то твои страшные тайны…
Шаль палевого, опалового вечера на чуть сутулых плечах и сигареты Richmond; в подошедшей 94-ой свободны места смертников, и мы ныряем туда, сплетаясь пальцами и проводками плеера, бедром к бедру, в одну на двоих музыку. О, невысказуемое счастье - маршрутка в самое сердце заката и одно на двоих дыхание… такие воспоминания отменяют собой всякую смерть. И до гильотины следующего полудня так долго, что никогда. Джин продолжает неистово гореть внутри, и розмарин прорастает на моих висках, увивая хрупкие птичьи кости, и пальцы пахнут дерзкими мандаринами, и тогда я очень хрипло и очень искренне пою тебе (необходимо вслух)... Пою тебе на безымянной высоте, на эстакаде над хитиново шуршащей трассой; пою себя, и весну, и весь этот день, и всеобщее сияние, быть может, мимо нот и мелодии, но со всем жаром, которым горит сердце-солнце. И тогда ты снимаешь дымчатые очки и смотришь в меня пристально и серьёзно (это лучше любых поцелуев, когда ты так смотришь)...
И тогда - наступает ночь.
Прoкoммeнтировaть
среда, 14 марта 2018 г.
Hello, darkness, my old friend Эме 18:24:42
...в эти гранитные дни я утешаю себя исключительно мыслями о том, что всё преходяще... и это тоже. На нашем Дне властвует сейчас сильный ветер, всеохватный, трепещущий прозрачными полотнищами. Ощущение тёмных аллей: стылый сумрак, вокруг на мили ни живой души, ни огонька. Бесприютность, полное безлюдье; чувство пустоши ширится и растёт, только серый бурьян шелестит на сильном ветру да испуганно стучит одинокое сердце. Пальцы нащупывают в кармане пустую пачку от твоих сигарет, и нервно сминают в целлулоидный комок, неприятно напоминающий... Это место - настоящий Конец света. Редко падает дождь, оставляя червоточины в грязных сугробах. Меня согревает только красный термос со смородиновым чаем, который я практически никогда не выпускаю из рук, покуда возможно.
В лицее третий день не работает в части аудиторий освещение, и мы дрейфуем в жиденьких ненастных сумерках, тщетно пытаясь не разбредаться разумом. Тяжёлая от постоянного недосыпа голова сама по себе валится на скрещенные поверх клетчатой бумаги руки. Прекратив бессмысленное сопротивление, я растворяюсь в сером киселе из иприта и клейстера, лекции проходят мимо и немного вкось, кофе из автомата пахнет хиной, но хотя бы горячий, чем отличается от моей усталой крови. Редко когда я могу проспать хотя бы шесть часов подряд, и так целый месяц. Или даже дольше… и лампы не горят, и врут календари, всё совершенно по Бродскому. Утром с работы на учёбу, попытки воспринимать сведения (по большому счёту, провальные; рука сама собой выводит на полях тетради крылатую лампочку, и тут же я густо её замазываю, потому что теперь нельзя, мысли на замок; либо сон опутывает паутиной, и я в его глубины - уплываю безвольно). Присутствие на лекциях гарантирует большинство отметок чисто «автоматом», поэтому-то я тут. Потом быстро перехватить обед, сделанный на выстуженной, жестяной кухне с синими стенами, или купленный в кулинарии или ларёчке на углу, принять еле тёплый душ, и в Сормово на практику. Это ад и преисподняя, это просто кладбище людских судеб, серьёзно. Всякий раз я отчаянно чешусь под свитером от какой-то моральной грязноты этого проклятого места, стараясь не соприкасаться. Не смотрю в глаза и почти ничего не чувствую, раздавая тарелки с осклизлой кашей и бледной рыбой, собирая грязную посуду и моя её из душа с чешуйчатым шлангом. Руки в мясницких чёрных резиновых перчатках кажутся чужими и противно скрипят пальцами по тарелкам. Горячая вода идёт белой от хлорки и накипи. И эта смесь самых отвратительных столовских, посконных, жирных и словно бы грязных запахов, по сравнению с которыми даже мусорный бак за нормальным рестораном кажется благоухающим садом. Страшнее всего те, кто это едят. Сам факт того, что они - это - едят… Старина Омар Хайям, категоричный и прекрасный, как я тебя сейчас понимаю. Возвращаясь оттуда на метро, в свистящем и стонущем подземном ветре с запахом смазки, я увязаю в музыке и сне без снов. В общежитии - ужин на скорую руку, если успеваю, сбор рюкзака, теперь уже горячий душ (отмыться, жесткой мочалкой, до покрасневшей содранной кожи - отскрестись от этой чужой беды, от их бедноты материальной, и - что хуже и страшнее стократ - моральной). И на работу, в ночь, проводя её за учёбой или собиранием букетов, за чаем и книгами. Вечером, пока ещё есть покупатели, можно держаться, но после полуночи начинает нещадно рубить. Хорошо, что за цветами, выставленными в огромных дырах витрин, не видно того, что творится внутри - в налитом прохладой и тускло-белым светом безводном аквариуме с начинкой из очень усталого меня. А творится то, что я шустро раскатываю под прилавком подаренный прекрасными предками Д. Красный спальник, и ныряю-падаю в него, моментально улетая в темноту. Дверь заперта, внутри спальника тепло и уютно, как, наверное, бывает лишь в материнской утробе. В спокойные ночи время до рассвета и завоза товара только моё. Но я перестал видеть сны. Во мне разрастаются серые пустоши, и мне страшно ответить тебе, ответить и увидеть разочарование во взгляде, поглощающее равнодушие к моей дальнейшей судьбе. Сейчас я откровенно тебя недостоин…
Бреду тёмными аллеями, кутаясь в пальто, в потоке ветра, и просто терпеливо верю, что и это пройдёт.
Прoкoммeнтировaть
воскресенье, 25 февраля 2018 г.
Зимняя вишня Эме 15:50:49
Крайнее время тело моё настойчиво и постоянно требует вишни; пребываю по этому поводу в некотором недоумении, но исправно ем, стараясь игнорировать перемалывающий меня на мясокостную муку взгляд господина директора. За окном длится, липкими нитями застывшей солёной карамели тянется мокрый и морозный февраль: вылинявшее небо, хлорное солнце, белый лишайник снега. Сидя в скорлупе свитера (цвета грецких орехов) на подоконнике панельного, из мелкой плиточки и пустых снов сложенного подъезда, в ожидании совершенно не курю, а снаружи по жестяному козырьку над крыльцом толкутся голуби. Ряд почтовых ящиков на стене этажом ниже напоминает пустые соты некропчел. В потолок своими бесплотными телами тесно вжимаются тени, пытаясь спрятаться от равномерного стерильного света. Меня никогда не тяготит вот так - ожидать.
Потом некоторое количество рельсовых миль через тоннельную темень; какое-то кафе на окраине обитаемого мира, и мои оледенелые пальцы скользят вверх-вниз по гладкому стеклу стакана с вишнёвым соком, рубиновым на просвет. Еле скрывая нервозность за невозмутимостью, мы плетём разговор, а в воздухе, как сотни струн, звенит единственный вопрос... 'Выдернуть шнур, выдавить стекло'. Строки инструкций - татуировками поперёк шрамов на запястьях. Вечереющий ветер ожигает щеки наждачной стужей, и я все-таки закуриваю, закрывая огонь старенькой прозрачной зажигалки рукой в перчатке. Не только - и не столько - от ветра... Троллейбус, приветливо клацая штангами, везёт по Кольцу, и полынья окна опрокидывает на меня пригоршни огней, которые мерцают в моих волосах. Иллюзорная корона для маленького императора... обнимаю колени руками; лёд над сердцем постепенно тает в троллейбусном тепле, под скорлупой свитера...
Глубоко за полночь; вишня и шоколад, и горький кофе. Я смотрю в отражение своих глаз в зыбком оконном стекле; они кажутся совершенно черными, хотя на самом деле нет. Мне бы хотелось, чтобы о нас написали книгу. Обо всем нашем: о леденцовых сердцах на северном ветру, об электричках до станции Рассвет, о злых поцелуях и ласковых слезах, о клюквенном морсе с пряностями в красном термосе, о перчатках со снежинками и варежках со снегирями. Я хочу сохранить каждую терпкую терцию, каждый микрон... они такие красивые, как никто из нас по отдельности, как мы - вместе. Ведь когда ты обнимаешь себя за плечи, впивая пальцы в пряжу свитера, тепло - мне. Никогда не сказать, только сердцем спеть. Как бы ни было это пошло - вишня и шоколад, и 'я тебя... люблю' - глаза в глаза.
Прoкoммeнтировaть
четверг, 25 января 2018 г.
Сверчки Эме 19:36:51
Вчера где-то в моей груди поселилась стая сверчков, и теперь они стрекочут и тикают тихонько, поют мне свои песни о старых деревянных домах и грушах «Дюшес» - в противовес метро, которое крушит височные кости древним и диким, яростным ритмом. Гранитные стены резонируют, гулко гудят, мне слепит глаза глянцевый свет, и я невольно закрываю грудь руками, успокаивая своих сверчков. Вчера в метро на Октябрьской какая-то кликуша предрекала конец света, тотальные отключения электричества и вымирание крупных городов; я раздумывал об этом, мерно покачиваясь в вагоне до станции Prospect Mirror ©, и не могу сказать, что эти мысли мне не нравились. Лес, властвующий на пустынных улицах столицы, и не_мой город, действительно ставший Дном, полный болот и мхов, клюквы и брусники, со стаями птиц на мёртвых проводах, с привкусом хвои и смолы. Я люблю лес, а тебе нравится метро и электричество; но от тебя пахнет эвкалиптовым маслом, а на высоком воротничке твоей матово-белой рубашки обитает юркая острокрылая ласточка. И когда мы вместе поедаем голубику из круглой фарфоровой мисочки с forget-me-not на боку, я тайком думаю, что мы оба дети Леса, - только я родной, а ты приёмный (но от этого не менее любимый). Мои ночи вечно напоминают мне заброшенное кладбище - холод и густой аромат срезанных, замерших в долгом посмертии роз. Начинается новая ночь, и я пью чай, обнимая кружку сразу двумя руками, чтобы согреть их. Я перебираю чётки вчерашнего дня, я слушаю своих сверчков и читаю про кукушат из Мидвича; очень хочется, чтобы в углу стояла старая, ржавая, косолапая печка-буржуйка с кривой трубой, где потрескивали бы дрова, неспешно поедаемые каким-нибудь домашним демоном вроде Кальцифера... но увы, увы. Есть только трубчатый обогреватель, от которого иногда пахнет жареными тараканами. Однажды я сжёг на нём свой полосатый свитер, который положил посушиться после долгой прогулки под декабрьским дождём... и тогда ты отдал мне взамен свой свитер. Бриллиантово-зелёны­й, словно те самые советские пузырьки с крышечками, которые хрен отковырнёшь. Вечно туго завинченные... напоминают тебя. Я и сейчас сижу в этом свитере и глажу его, он живой и потрескивает, пуская крохотные искорки от прикосновения. Несмотря на усталость после суток практически без сна, после поездов и переездов, мне всё-таки на редкость хорошо. Получил свою дозу зимы внутривенно, обзавёлся сверчками... счастье!
А всем, кто ложится спать - спокойного сна.
комментировать 5 комментариев | Прoкoммeнтировaть
среда, 17 января 2018 г.
Everything my heart desires Эме 17:43:32
День-кардиограмма: резкие зазубренные пики на лихорадочной миллиметровке; горько-горестная, как кофе на провинциальной бензоколонке, песня одичавшего за долгое время невстреч сердца. Перчатки с ненастоящим снегом и мир, слишком широкий и отстранённый для того, чтобы я мог его обнимать. Я иду домой по кромке индустриального рассвета, по заиндевелым рельсам, которые петлёй затянуты на горле городского леса, и стаканчик с капуччино согревает мне руку. Внутри обитает неясное ласковое тепло - тот самый сливочный вкус, словно узкая лента поверх шрамов на запястье. Стылый ветер, этот долговязый уличный хулиган в засаленном шарфе, идёт следом и развязно щиплет своими узловатыми пальцами за спину. Я зябко поднимаю плечи, ускоряя шаг, отчаянно пряча от него свои сокровенности и свой окраинный кофе. С радостью ныряю в лес, как только рельсы уходят не в ту сторону, куда я иду - их нити тянутся влево, в белёсое далёко, из которого смутно, но неотвратимо выступают голубоватые панельные наросты спального массива. Здесь тихо, только иногда сухой снег словно во сне осыпается с сосен. Стою и смотрю; мне нравится наблюдать за танцами маленьких балеринок в тюлевых юбочках. Вспомнилось, как мы стояли где-то на самом краю мира, у круга конечной трамвая, в начинающейся метели, и снег сплетался с горячей медью твоих волос, таких ярких в декабрьских сумерках. Сейчас бы руки греть не в этих нитяных синих перчатках с искусственными снежинками, а в ржавой рыжине… у тебя такие тёплые волосы и такой прохладный голос. Я так давно его не слышал; это как малокровие.
День - это всегда сны; в снах - электрички, в которых играют весёлые гусляры, в которых пьют пунш из красных термосов и смеются, не пряча взгляда, в которых дородные кондукторши могут смущённо сунуть тебе в руку слегка замусоленную барбариску и неловко-ласково потрепать по голове, словно ты ещё один их сын... сын дороги. Вылизанные полы вокзалов соскучились по рифлёным подошвам моих заношенных зимних ботинок; вокзалы пролезают в сны своими гулкими сводами, жестяными голосами из динамиков, вкусными запахами жареных в машинном масле пирожков с повидлом и ливером. Еду и еду, потом просыпаюсь в густые синие сумерки. Думаю о Винсенте, и мне немного грустно, но тихо и светло. Пью горячее молоко и ем овсяное печенье, воробьиная еда, да. Раскладываю на старом столе этот день-кардиограмму, легонько глажу его острые зазубрины кончиками пальцев, не боясь оцарапать - каким бы он ни был, это мой день, моя неотъемлемая часть, и я люблю его так же, как и дни глади, как и дни пьяных петель, не делая различий. Я прощаю ему то, что в нём снова не было тебя…
Прoкoммeнтировaть
четверг, 11 января 2018 г.
Day's dawning Эме 19:57:36
Утренняя метель приятно щекочет ресницы и лицо; сердце пульсирует в такт Despacito, а шарф цвета голубиных перьев напоминает о других берегах и о тепле той ладони, на которой так сладко лежать растрёпанным затылком, глядя в побелённый потолок с тонкой паутинкой трещин. Округлое чувство, как будто сливочный леденец, чуть постукивающий изнутри о зубы, когда катаешь его во рту. Всякое утро в лифте я думаю, что мне совершенно не к лицу тусклый галогеновый свет; западня зеркала тупо взблёскивает из-за плеча, а я старательно игнорирую. Стёкла в вагонах метро и витрины цветочного ко мне куда как более милостивы. Меняя день с ночью, я в слабый зимний рассвет возвращаюсь в эти стылые бетонные стены, завариваю себе чай с чёрной смородиной и наблюдаю в окно, как неумолимо набирает обороты городская суета сует. Длинный дым из труб теплоцентрали тянется через бледное, словно онемевшая от холода лаванда, метельно-мутное небо; от этого хочется курить или летать, что в некотором роде одно и то же, только форма разная. В палисаднике у стоящего чуть наискосок серо-бурого дома в густых прутьях кустов шумно щебечут мои сородичи, воробьи. А коридор за спиной - гулкое русло пустынной реки, которое лишь два раза в сутки наполняется шагами и голосами, тёплой толпой людей. Два удара сердца в день - это много или мало для бетонного корпуса, погружённого в вечную нежизнь? Для меня это немилосердный мизер; допивая чай, смывая с себя ночь в решётчатые воронки душевой, расстилая постель, я всё пульсирую и пульсирую густой и горячей (апельсиновый пунш с пряностями) музыкой, и сердце моё бьётся. Может быть, сразу за нас двоих, как у Земфиры...
Прoкoммeнтировaть
среда, 27 декабря 2017 г.
May it be Эме 18:15:39
Сегодня метро поцеловало меня в самое сердце, прислав пустой вагон, где я мог невозбранно сесть и уплыть в мысли о том далёком солнечном дне, когда мы сидели на как-то по-советски уютной скамье в (Александровском?) саду, и у наших щиколоток клубилось и курлыкало голубиное море. Ты курил одну за одной и разматывал с запястья разноцветную пряжу собственной сложной судьбы, и почему мне она виделась при этом серой, с привкусом можжевельника и паровозного дыма? И почему думаю об этом сейчас, после миль тротуаров, пройденных плечом к плечу в том глубинном молчании, когда откровенность сухим спиртом горит в каждом выдохе? Мы привыкли думать друг друга и осторожно трогать через расстояние в немом стремлении не провалиться пальцами в голодную пустоту.
Дольки зелёного яблока на белом-белом круглом блюдечке и окно вагона, отороченное вологодским кружевом; кирпично-красный чай в стакане с серебряным подстаканником; чуть хрипловатый голос попутчика, по воле слепого случая едущего с тобой в одном купе. И ты сидишь и думаешь, как бы так тайно ему подлить клофелина, чтобы он проспал, чтобы не сошёл на своей страшно близкой станции, чтобы ехал с тобой до конечной. А лучше - до бесконечной. К хорошему привыкаешь быстро…
А давай, ты будешь длиться рядом и кормить меня жареными каштанами твоих странных на вкус, но столь желанных откровений?.. Я никогда этого не произнесу вслух и не выдам взглядом. Но я хочу.

Прoкoммeнтировaть
среда, 22 ноября 2017 г.
Полярная звезда Эме 19:37:49
Первый вечер; тёмный и пустой город, в котором ожерелья жемчужных, холодно-белых ламп лишь подчёркивают первородность мрака. Он лежит плотными пластами, словно сливовый мармелад, и на вкус пленительно сладок, затягивая и растворяя в себе соблазнённых крылатых. И на залитых яркой, приторной патокой света проспектах, в каждой его корпускуле дрожит и дышит древняя тьма… А мы идём по притаившимся кварталам, по ничейной территории, полнясь чувством хрупкого льда; улицы, с которых сильный северный ветер слизал всех людей, траурными лентами длятся куда-то прочь. Мы рассекаем собой ноябрь, словно идущие в ночном море подводные лодки, а ветер рассекает нас – до самых костей, и на шершавом асфальте и узловатых пальцах кустов остаются льдистыми аметистами капельки замёрзшего густого виноградного сока, что суть наша кровь в этот час предполуночи. Угол мира с улицей Ползунов(а) полнится длинными жёлтыми общежитиями – ни в одном окне нет света, и только тускло тлеют где-то в глубине голубоватыми электрическими углями таблички «Выход» над притолоками кухонь. Чёрно-белая контрастная кафельная плитка и глянцевитые листья растений в плетёных кашпо. Еле уловимый шёпот воды в толще стен. Над головой сплетаются в молчаливом и неостановимом танце ветви американских клёнов; лужи на длинной аллее к заводским воротам нас не отражают, и в каждой обитает собственная бездна. Густо-брусничный деревянный барак, опустелый, смотрит исподлобья, не доверяя, и тогда ты кладёшь на его стену узкую ладонь, успокаивая: мы свои, мы не причиним тебе зла. Поскрипывает в потоке ветра ржавый абажур мёртвого фонаря; подошвы наших ботинок тонут в глубоких мхах и лишайниках, в прелой листве и в окостенелом снегу между выкрашенных суриком угрюмых гаражей. Стоящий квадратом четырёхэтажный жёлтый дом кажется просто декорацией, прячущей под собой (???). Рядом с ним мне откровенно неуютно, лопатки сводит от прикосновений стылого сквозняка из незапертой двери в иное, и свет на самом деле не свет; тогда я сую руку к тебе в карман и сжимаю твои пальцы в замшевой перчатке, чтобы ощутить их ласковый и непреклонный холод, и немного успокоиться. В деревянном, с косыми стенами, одноэтажном домике рядом неярко светит занавешенное старым розоватым покрывалом с постели окно, там лопочет что-то вечернее, бессмысленное старенький телевизор, и две тени тщетно всматриваются в экран в поисках своих давно потерянных душ. Мы течём куда-то мимо; на ходу ты закуриваешь, и тонкий дым твоей сигареты пахнет терпким и крепким чёрным чаем, поздним вечером на маленькой кухне кирпичной хрущёвки и почти что злыми поцелуями в тёмном подъезде - когда тело сшивает с телом просмоленной сапожной дратвой чего-то, что стократ крепче шаблонно-слащавого слова 'любовь'. Мы течём бесконечно, и обводим в длинный овал шагов очередное общежитие - с удивительно аккуратными коридорами и лакричными палочками ламп под ландышевым, побелённым потолком. Фасад, растопырив перед собой кустарник, заслоняясь им от стремнины слишком близкого проспекта, чуть щурит разноцветные глаза окон, а при нашем появлении принимается качать проводами антенн и ворковать из форточек на разные голоса. Выныривая из повидла глубокого вечера на умозрительное крылечко в торце здания, мы на миг, как бродячие дети, заглядывающие с улицы в бальный зал с елкой и праздником, прилипаем ладонями к стёклам двери, и проглатываем взглядами пустой длинный коридор, мятные пастилки стен и леденцы ламп. Потом выбираемся вверх по откосу с сухой травой, опасно оскальзываясь и разведя руки для равновесия, к заброшенному дому с чермными провалами окон; ты поднимаешь руку в приветствии, и с той стороны доносится, заставляя вздрогнуть, чуть призрачное 'Здравствуй'... Путь домой, озябшие в стареньких перчатках руки, сигареты и карамельки, снулые переулки и опрокидывающиеся на нас своим подрагивающим ржавым светом лестничные изломы в длинных - от козырька подъезда до края крыши - окнах домов дремлющей в недрах ноября Суздалки. Первый вечер; тёмный и пустой город - и мы, его ночные ангелы-хранители.
Прoкoммeнтировaть
воскресенье, 12 ноября 2017 г.
Возвращение блудного Эме Эме 16:28:58
Сегодня на очередной ночной смене решил возродить старую добрую традицию записывать свои мысли, чувства и сны в сетевой дневник. Это хранилище куда надёжнее толстого и расхристанного блокнота, весьма неряшливо исписанного рецептами, списками дел и черновиками каких-то несуразных историй (ну вот, например, про девочку, которая крала в цветочных магазинах розы и хоронила их у церковной ограды, или про осенний сквер и старые качели, и про памятник Камозину, и про красные астры). На обложке этого блокнота цветут незабудки, что как бы символизирует, и практически весь прошлый год я писал там кривым почерком пьяного терапевта, все потому что стремление творить накатывало на меня спонтанно и во всяких неподходящих местах. В "Ласточке", со спящей мне в ухо толстой тетечкой в соседнем кресле; в очереди в поликлинике; в перекур на прошлой работе в колл-центре; в лицейской столовке, в конце концов. Но в записях, которые делались на любом свободном листе блокнота, теперь разум сломать легче, чем проспать первую пару в понедельник... А здесь, в облачном ночлеге, они аккуратно разложены по полочкам рядками, словно консервы, бери требуемую, открывай и лакомись. Вот кстати о консервах, крайнее время только ими и питаюсь, особенно скумбрией. С чаем и черным хлебом вприкуску, самое то. Интересно вот только, как скоро от такого сугубо рыбного рациона я примусь фосфоресцировать?..­ Встречайте, ужас сормовских торфяных болот - чиффа Баскервилей, блеать! Хотя вот в разрезе быта в общежитии, это полезный скилл - поскольку освещение в коридоре цербер баба Люба отрубает ровно в 23-00 "Шоб не шлялися" (с), и в туалет приходится пробираться наощупь, подсвечивая полночный путь планшетом. Хотя ночую в общежитии я теперь крайне редко, два через два, в шахматном порядке, так сказать. А отсыпаюсь после пар, в районе обеда у всех нормальных городских добровольно-принуди­тельных жаворонков.
Дневные сны - нечто невероятное. Просыпаюсь всякий раз с искренним и очень сильным сожалением. Раньше я редко что видел, а теперь целые связные серии смотрю. И я даже знаю, от кого это подхватил... видимо, ты всегда был прав, а я зря боялся, зря столь отчаянно цеплялся за косяки дверей обратно в привычное, человеческое и простое. Моя манера писать сейчас слегка хроменькая - после тех многочисленных летних переломов, когда меня неумолимо перемалывало на безмолвную мясокостную муку, но я усердно наклеивал улыбку и шёл на угол за сигаретами, потому что не мог иначе. Но я намерен наверстать и все исправить. И меня вдохновляешь и ты, каждым своим вдохом, даже тем, как задумчиво ешь кексы с изюмом на вокзале, или куришь у приоткрытого окна, ловя удовольствие от самого существования здесь и сейчас, и моя теплая дружища Аня, усердно и старательно идущая к исполнению своих желаний, и не теряющая веры в себя...
Но на сегодня пора заканчивать записи и готовить новый салат, рецепт которого я (естественно!) записал в свой блокнот с незабудками. Посмотрим, что выйдет. И в плане салата, и в плане всего.
комментировать 3 комментария | Прoкoммeнтировaть
пятница, 10 ноября 2017 г.
Mon amie la Rose? Эме 20:05:12
Мои ноябрьские ночи, словно чёрный бархат наряда принца Датского, насквозь пропитались густым и приторным ароматом роз. Перелистывая конспекты и потирая покрасневшие веки кончиками пальцев, я тону в этом бескрайнем рубиновом море, где редкими островками из мела и ракушечника мелькают млечно-белые хризантемы. Мне мерещится кровь, которая заливает плиточный пол выше щиколоток, и тогда я выхожу наружу, в металлический мороз – давить каблуками хрусткую корочку льда в лужах, жадно всматриваться в немногие неспящие окна, и дышать так глубоко, что кружится голова. На ней, всё так же вихрасто-растрёпанн­ой, вот уже почти два месяца как возлежит корона из роз – маленький принц цветочного магазинчика, я обитаю здесь от заката до рассвета. Встречаю покупателей, пью чай и готовлюсь к сессии, сидя спиной к обогревателю в своём «живом уголке» за фанерной перегородкой – а в остальном помещении стоит застывшая, словно желе холодца, неподвижная прохлада. Мигрень и исцарапанные пальцы – мои постоянные спутники в эту осень. Я скучаю по столице и тёмно-серым глазам, я скучаю по Петербургу и тёплой комнатке, где угощают самым вкусным в мире жасминовым чаем; я почти ничего не трачу, чтобы вновь вернуться туда, где меня ждут. А сквозь меня растут розы.

комментировать 1 комментарий | Прoкoммeнтировaть
среда, 6 сентября 2017 г.
This will make you love again Эме 19:24:47
В детстве у меня была игра-головоломка – плоская коробочка абрикосового цвета, из которой надо было высыпать мелкие костяные пластинки разных форм – а потом собрать обратно в определённый узор. Примерно так же выглядит сейчас моя жизнь. Нет, это вовсе не льдинки, из которых я тщетно пытаюсь выложить слово «Вечность», сидя у подножия ледяного трона, под внимательным взглядом тёмно-серых глаз – хотя некоторые видят мой весенне-осенний сезон 2017 именно так. Пластинки эти тёплые наощупь, от них отчётливо веет эвкалиптовым мёдом, спелыми персиками и чуть-чуть дымом осенних костров, и мне отнюдь не в тягость перекладывать их внутри плоской коробочки – карты РФ – создавая разные узоры. Перелётная птица, я ненадолго пристраиваюсь отдохнуть то на гранитном могучем плече Максима Горького, то на проводах, плотной сетью заткавших небо над МЦК, то под деревянным карнизом старого, оплетённого плющом барака на Суздалке. А самое уютное место для меня – это твои вечно прохладные ладони. На них я по ночам невесомыми прикосновениями тайком прорисовываю линии иной, счастливой судьбы, вынося за скобки белый кафель, никогда не гаснущие галогеновые лампы в пустом русле тревожного коридора, великую жареную пустоту и усталость…

А сейчас пронзительно-ранним­и утрами я снова ступаю по крупным коричневато-серым квадратным плиткам, сквозь которые прорастают тонкие решётчатые фонари и сорная трава сурепка, оставляя за спиной новое обиталище. Его панельная плоская громада равнодушно поглощает весь небесный свет бельмами окон, и внутри неё он мутирует в белёсую сукровицу, оседающую на стены и лестницы. Я пытаюсь полюбить это выморочное место, подстроиться под его перевёрнутую природу, простить ему постоянный привкус хлорки в воде и мёртвых птиц, запутавшихся в проводах. Думаю, своей мёртвой частью души ты бы влюбился в эти вечно плачущие конденсатом стёкла в прямоугольном аквариуме комнаты, в оцинкованные квадратные раковины и густую синюю краску стен на кухне, в сумрачные зеркала и в призраки забытых беспризорников, возникающие за зыбкой, непрочной преградой ртути. Но мои орехово-карие, словно чай ройбуш, глаза всё-таки не твои, туманно-серые, взирающие куда-то за грань. И я порой спотыкаюсь об этот откровенный неуют, тоскливо вспоминая то угловое гнездо напротив умывальни, то трущиеся о стены деревянного домика старые яблони, то долгие дачные дни в мохнатом от сосен, звенящем кузнечиками и зноем Подмосковье. Быть может, я переменю ещё свой взгляд… но в любом случае, колких льдинок мои пальцы не коснутся никогда. Ты мне не позволишь.
Прoкoммeнтировaть
пятница, 1 сентября 2017 г.
Heaven is inside you Эме 17:49:05
Осень встала напротив – глаза в глаза, золотисто-ореховые и сладко-медвяные. И обняла за сердце, двумя ладонями, складывая их хрупким корабликом, баюкая ласково и любовно. И неприкаянность, возведённая за это лютое лето в абсолют, обрела новый привкус – в ней больше не сквозит тусклая вокзальная безнадёжность, но всплывают к поверхности воды прозрачные цепочки пузырьков. Лишь в этой осени я сумел вспомнить, как дышать на глубине – там, куда меня с камнем на шее швырнули в дни низкого неба и истаивающей прямо в руках зимы злые обстоятельства чужой жизни. Лишь в этой осени, скромной неяркой нитью проскользнув в игольное ушко Горького города, через тысячеглазый гулкий вокзал, на знакомые до сладкой ломоты в ключицах улицы, я вспомнил, как это – любить… До конца, и пусть встречный ветер в лицо, пусть он треплет волосы и впивается пальцами в крупную вязку сливочно-светлого свитера с широким воротником за спиной, я буду улыбаться своей судьбе. У меня никогда не будет другой дороги, но мне не страшно – ты рассказала, как превращать тернии в звёзды прямо здесь, на земле, моя прекрасная осень. Лишь об одном прошу – не отпускай моё сердце. Ни.ко.гда.
комментировать 3 комментария | Прoкoммeнтировaть
суббота, 8 июля 2017 г.
Сквозь сны и землю штрих-пунктиром Эме 18:02:12
Самый очевидный символ не случившегося лета - это пустой, вышедший из берегов прудик в палисаде, где в иные времена медлительно дрейфовали золотисто-рыжие и рябиново-красные рыбки с хвостами, словно вуаль. А сейчас воды его, бурые и пустые, высоки, и всякий раз, шагая мимо, я понимаю: в это холодное лето ничто не вернётся на круги своя. И хрустальные голоса из забытых на дальних берегах звёзд тысячу тысяч раз правы, выпевая панихиду по тишине... Руки плотно, по самые плечи оплетены стальными силками сотен обязательств, дыхание бьется внутри, как пленённая птица под стеклянным куполом, и на пол в мелкую кафельную плитку планируют неяркие, цвета утренних заморозков, мягкие перья. Отрадой и отдохновением становятся твои сигареты на балконе, и общие, рука об руку, странствия на Изнанку, пусть мы и сидим при этом плечом к плечу на щелястом от старости белом подоконнике, крыльями к стёклам...
Когда я закрываю глаза, из ниоткуда медлительно наплывают видения того странного общежития, что на ощупь напоминало грязноватый шерстяной свитер - широкий и низкий коридор с болотно-зелёными стенами и въевшимся намертво во все никотиновым привкусом, и холодную, млечно-тусклую лампу в железном 'ошейнике' с большими болтами, рядом с дверью на лестницу вниз. Ржавое обволакивающее тепло душевой, где влажный воздух заставляет мою белую батистовую рубашку пошло липнуть к телу, а ощущение неприкаянности усиливается в какой-то, что ли, геометрической прогрессии. Твоя тень у ног, распластанная по линолеуму; неожиданно уютная квартирка в полуподвале и бутерброды из булки с маслом, которые ты никогда не пробовал, на кухне с белёными стенами. Вздрагивающие от подземного сквозняка двери в длинный коридор, неприятный и притягательный, как твоя узкая улыбка с холодным взглядом, уводящий куда-то в глубины. Тусклые и испуганные лампочки гирляндой вдоль стены, как в тоннеле метрополитена...
Если переморгнуть, на миг увидев осколок лестницы и очередной белый халат, и твою руку с сигаретой, и тени от стекающих по стёклам струй воды на бледно-голубых стенах, то возвращаешься уже не туда. А к наземным линиям фиолетовой ветки метро, вдоль которых мы идём, пока ветер поёт в высоком ковыле, а стальное небо ранней весны медленно темнеет в преддверии вечера. Мимо проходят составы, бежево-белые, как крем-брюле, с рубиновыми огнями, и мы вбираем потаённую дрожь земли, и прячем в наших сердцах, примолкших и слегка бездомных на этом долгом пути через стылые сумерки, но связанных на слово 'всегда' незримой нитью. Мой горчичный шарф, подаренный Анной, как-то особенно подходит к миру низких облаков, высоких трав и рельсовой стали...
На станции Полежаевская пути закручиваются то ли в спираль улиточьего панциря, то ли в Аурин, лихо ныряя под землю, а само здание, фасетчатый купол, молчит неподалёку, словно опустевший улей. Мы сворачиваем во дворы, к полинялым панелькам, и пробираемся через грязь и глубокие лужи, отводя в сторону обнаженные ветви деревьев. Скромный и неброский уют таится за пыльноватыми стёклами, и так приятно окунуться в тепло, и есть палочками из пиал пельмени с майонезом, сидя прямо на полу - в маленькой квартирке на первом этаже. Горячий чай курится дымком над одинаковыми чашками в синюю полоску, с котом Матроскиным, который вызывает в памяти слово 'Троллоко'... Мой неуместный смех за секунду разбивает хрупкое видение, и я вновь вижу самого себя в неподвижных зеркальных зрачках.
Но это ненадолго: мы уже бежим под мелким дождём за бруснично-красным старым трамваем, что увозит нас в Заречье. Накрученная на перманент и курящая, не вынимая помятой сигареты из ярко накрашенного рта, риэлтер с недовольным лицом открывает перед нами узкую двойную дверь со стеклом, похожую на балконную, и мы попадаем в подъезд. Зеленоватые, словно болотная вода, стены и тесные лестнички, где цепляешь стены даже такими птичьими плечами, как у меня; провал глубокого окна на площадке: горшки с красными геранями и зеленые дома для фабричных рабочих, с эркерами и узкими окнами, стоящие вдоль улицы Авдеенко. Проезжает с мокрым шорохом шин старенький троллейбус... Ты легонько трогаешь меня за плечо, и от этого жеста сжимает горло. Торопливо поднимаюсь на третий, ныряю в дверь - просторный холл коммунальной квартиры и независимо и гордо стоящие слева... две ванны. Выкрашенные все той же буро-зеленой танковой краской. Г - гласность, да. Откусившие себе часть этого странного пространства хозяева обиженно бурчат, что тут всего-то и дел, что отгородиться стенкой, а соседи здесь тихие... 'Потому что мертвые', - слышу я твой шёпот, и внутри тополиными пушинками вальсирует тёплый смех. Но я сдерживаюсь, чтобы сбежать вслед по лестничке, и заглянуть в угловой магазинчик. На календаре нынче самое начало девяностых, когда я ещё не был даже проектом, а ты уже пошёл в первый класс, поэтому мы оба изумлённо изучаем витрину. Рядом трутся три дядьки в майках-алкашках, которых именуют, вдруг, фаланстерами. Когда облака утекают прочь, едем обратно на подводе, вместе с северной ведьмой, и её длинные янтарно-русые волосы щекочут меня; от них пахнет нагретыми солнцем луговыми травами. Мимо проплывают дореволюционные бараки с похожей на блеклое кружево резьбой - наличники и крылечки, и летне-зеленые дощатые стены, и подсолнухи, а где-то за ними поднимается белая водонапорная башня, напоминающая подберёзовик. Мне стыдно за мои пыльные босые ноги, но ты щекочешь их кисточкой от ковыля и улыбаешься так тепло, что не хочется отводить взгляда. Нас всех высаживают у заводского разъезда, откуда уже видно высящийся на холме за Окой новый микрорайон, переливающиеся на солнце разноцветные стекляшки. Я уверен, что это Самара; мы ждём брусничный трамвай на ту сторону, и даже подарившая тебе свой стеклянный голубой глаз (да!) девушка из 'Транснефти' не представляется слишком странной, пока нас не окликает голос извне...
Обеденное время, бедное и облезлое, и мы имеем полное право его игнорировать, ведь у меня есть шалфей; промельком ты слишком горячо целуешь меня в интерьерах той самой гостиной с камышом и золотым шитьем на шоколадных шторах, твои губы на вкус как кофе с сахаром и сливками, а меня лишь волнует, что я слишком затрапезно одет. Таинство прикосновений - сладость на корочке пирога, её я стану хранить под языком и вряд ли произнесу вслух. Где-то на дне лестничного колодца я мучительно могу стиснуть твою ладонь в молчаливой мольбе быть - но больше не позволю себе вольностей. Меня и без того целуют в лоб благосклонные небеса...
'Я Вас люблю, чего же боле?' - вшито вязью в вены.
И я со спокойным сердцем отпускаю в пустой прудик прозрачных рыбок своих снов наяву - пусть живут.
Прoкoммeнтировaть
воскресенье, 18 июня 2017 г.
Hope is like a candle in my hands Эме 13:00:46
Наступают моменты, когда уже вовсе нет сил молчать, заливать себе губы горячим сургучом, а после прочерчивать по ним неровную, но претендующую быть искренней улыбку. Пока было холодно, нас целовал в сомкнутые ресницы сероглазый ливень, ласкал длинными пальцами наши скулы, как будто мы с тобой каменные статуи в заброшенном парке. Белые лилии вплетают во влажный густой воздух свой щемящий, сладко-стеклянный аромат гибельной любви, и вода стекает по нашим мраморным, с чуть приоткрытыми губами, лицам; никто не придёт, лишь мокрые голуби угрюмо жмутся друг к другу под карнизом паркового павильона. Качаются листья кувшинок в круглом озерце, шелестят в листве старых лип неутомимые капли. Такая тихая вечность… скомканная сейчас промасленными пальцами столичного лета, ворвавшегося в город без объявления войны. Всё осталось в прошлом, позади; твои глаза не могут отражать это жаркое небо – если откроешь их, серый лёд растает, растечётся по щекам. Поэтому я покорно жду сумерек рядом с тобой, неподвижным; смачиваю платок в блюдечке ледяной воды и пытаюсь им стереть этот некрасивый, лихорадочный румянец с твоих скул – слишком острых крайние недели, словно их ободрали бритвой. Старой бритвой с ручкой из слоновой кости, как была у моего прадеда… о чём я только ни думаю, лишь бы не думать о. В конечном итоге, ждать – это всё, что нам сейчас остаётся. Ждать дождя, писем, осени… надрывно орёт за окном сирена, и ты морщишься во сне, поэтому я склоняюсь близко-близко и шепчу тебе о том заброшенном парке, где всегда идёт дождь.
Прoкoммeнтировaть
среда, 26 апреля 2017 г.
Precious things Эме 19:04:40
Наступила весна, и по всему городу густо пахнет кузбаслаком. Неразделимое единство – высокое, выполосканное ветром голубое небо и вязкая чёрная жижа, маслянисто поблёскивающая на каждой ограде. А мимо тянутся, тянутся вверх тонкие тополиные ветви с припухшими, будто губы поутру после горячей ночи, почками. Вот-вот они лопнут, выпустят на волю клейкие листочки, пахнущие столь томительно и сладко… А я продолжаю жить: по утрам играю в шпротный паштет в метро, по вечерам сочиняю курсач, в промежутках – дышу легко, за двоих, и выковыриваю изюм из булочки будней, чтобы угощать им моего феникса с ласковой ладони. И это, несомненно, настоящее счастье. Сердце пульсирует в такт стремительным шагам, Москва слезам не верит, в подземном переходе от стен и пола рикошетит надрывная скрипка, и я включаю плеер только в метро. Хрипловатый голос Шер приглашает to the other side, и в артериях вскипает упоительно пряный пунш, и я вспоминаю те часы наедине среди людей – и то, как я невольно, тайком тёрся скулой о твоё чёрное пальто, терпко пахнущее сигаретами. Некоторые чувства не получается упаковать в свёртки слов – слишком они невесомы, нежны, эфемерны. Зато их можно сложить их в коробочку с белым бархатом, яблочным зефиром и узкими длинными стеклышками, что как вода и плоские галогеновые лампы, и хранить. Иногда мне думается, что я здесь как раз именно вот за этим. Хранить хрупкие вещи и сущности…
Кладу на язык плиточку шоколада Lindt с солёной карамелью, отпиваю горячего чая с чабрецом, и думаю о всех сигаретах, что мы ещё непременно выкурим вместе, плечом к плечу, глазами в небо. Amen.

комментировать 1 комментарий | Прoкoммeнтировaть
вторник, 17 января 2017 г.
Относительность расстояний Эме 12:20:12
Обнажённая, шершаво-чёрная кожа испещрённого шрамами трещин асфальта – вся в радужных кляксах разлитого когда-то в декабре бензина; они напоминают раздавленных медуз на пляже «Ла Арена» после отлива. Идти между ними надо очень осторожно, иначе стреканут за чудом ещё белые, среди всего этого бурого слякотного января, кеды с разноцветными проводками вместо шнурков – малиновым и зелёным. Цвета как дверь в лето. Дверь на старое крылечко с витражными леденцовыми стёклышками, где цветёт шиповник, и где в глиняную пиалку с малахитовой глазировкой налито душистое клубничное варенье…
Сейчас от меня до него сорок тысяч километров, и окна с погасшим светом смотрят исподлобья в спину, заставляя сутулиться и идти быстрее, лавируя между кляксами на асфальте. Мысли клубятся в голове, как моток холодных макарон в бензиновом бульоне, липко-спутанные, полные будничных унылых дел.
Чтобы вспомнить про другое, я смотрю то на шнурки-проводки на кедах, то на свои пальцы с изрядно обкусанными заусенцами. И тогда другое приходит – жаркой дрожью из-под кожи. Оно разом выбивает привычную шершавость тротуара из-под подошв, опрокидывает на лопатки в не очень давнее прошлое, и рот заполняется вкусом рахат-лукума из роз и макового мёда. Сгорбленные плечи и привычная куртка вдруг взрываются вихрем перьев, земля кренится и исчезает внизу – и вот ты уже сидишь где-нибудь на растопыристом дереве и чик-чивыкаешь о том, что до лета всего один воробьиный скок, а весна – и того ближе.
Прoкoммeнтировaть
понедельник, 12 декабря 2016 г.
Сливы и сурик Эме 15:27:48
Хулиганское настроение какое-то одолевает, шило Клааса стучит в моё… понятно, что. Хочется то ли высасывать из слив косточки и прицельно пуляться ими в открытые форточки, то ли революционным суриком писать на городских заборах вокруг заброшек аршинными буквами «Франц Кафка – задрот». Вместо этого я прилежно сижу и размешиваю в гранёном стакане суток сладкий земляничный кефир морозного заката. Ложечка позвякивает о стекло; за окном кухоньки цвиркают нанизанные на провод воробьи, вечерний свет преломляется в густой бахроме сосулек, наросших на краю шиферной крыши. Ожидание тугой пружиной скручено внутри, в глазах танцуют тарантеллу чумазые чертенята. Грядёт декабрьский переворот. «Безусловная трещина небытия – там, где доброе взбито в коктейле и злое…», - как пел когда-то чуть надтреснутый хрипотцой голос Варум, и конспектировался на клетчатых листках. Каждую ночь я пропадаю куда-то навек, поутру старательно объявляясь в собственной постели, но – не особенно понимая, а зачем. Так надо, наверное. Каждые выходные меня провожает в долгий путь зима, ласковой пулей целуя в затылок – чтобы не тянуло обернуться. Крутые парни ведь не оборачиваются на взрыв, даже если он разносит вдребезги их душу (кропотливо раз за разом склеиваемую из осколков всю предыдущую квинту будней). Каждый вечер я гашу свет и долго собеседую со своей стеклянной тенью. А под полосатым матерчатым ковриком у дверей обнаруживаются порой детали от какого-то паззла, всё небо и небо, иногда облака. Когда-нибудь соберу его целиком и туда улечу. Но не сейчас. Сейчас я иду за сливами и суриком. Все равно кефир в стакане превратился в черничный, и его надо оставить зиме…
Прoкoммeнтировaть
среда, 30 ноября 2016 г.
Sequence 26 Эме 10:55:12
Бытие нынче – Страна Чудес без тормозов. Катится кубарем с крутого обрыва над Волгой, ломая по пути хрупкие стрекозьи крылышки о непреклонный лёд с вкраплениями обречённого гранита. Треск, хруст, слюдяные осколыши в разные стороны разлетаются, а ты стремительно, срывая дыхание, это всё пытаешься догнать и хоть что-нибудь спасти. Но тщетно, тщетно – привет, Ахиллес, привет, черепаха.
Мороз выедает все звуки, оставляя только звенящую тишь и мёртвые звёзды в зените. Стоишь вечером на трамвайной остановке, закинув голову, ловишь на язык крупицы древнего снега, а в голове льют на клетчатый линолеум свой млечный свет матовые круглые лампы в холле, и тянет из ниоткуда стылым, с лёгким привкусом кофе, сквозняком. И поймать бы сейчас на кончики пальцев, как стеклянную моль, посадить на линованный лист или спрятать в формалин Эфирнета это видение прошлого воскресения…

Но знаю: стоит извлечь свою маленькую птичью лапку из спасительно тёплого кармана куртки, как все мои пальцы за минуту скрючит, сведёт судорогой, и при попытке что-нибудь написать они сломаются с тихим сухим треском. Представляются дети снежных ведьм, которые по ночам выкапывают в сугробах близ остановок такие вот отломанные пальцы – бледные, подёрнутые инеем, у кого с кольцами, у кого с узорным маникюром – и поедают их, словно лакомства. Обсасывая или грызя, счастливо жмуря чёрные глазищи и негромко воркуя от удовольствия… (а вы никогда не слышали этого звука, нет? это вовсе не голуби, они в три часа ночи и минус тринадцать спят по условно тёплым чердакам, сбившись в пернатые агломерации, и грея друг друга). Да, эта мысль останавливает меня, и в нутре трамвая, маринуясь в его маслянистом жёлтом свете, я еду рижской шпротой среди сотен себе подобных, и надеюсь уж дома-то…

Но дом встречает горами несделанной учебной работы, укоризненно торчащей из рукомойника грязной сковородкой – последышем торопливого завтрака, и тазиком с замоченным свитером. Дом встречает пустым холодильником, куда заглядываешь чисто по инерции (ну а вдруг там грибы наросли, пока ты с открытыми глазами спал на лекциях, или внутри обрёл приют какой-нибудь мелкий домашний демон?).
И все морозные, сладко ломящие скулы мысли растворяются в этой суете сует, как соль – в тёпленькой мутноватой водичке, и выветриваются, как старая извёстка из швов здания, и остаются только обрывки. Со вздохом запихиваю их под подушку – авось, доживут до следующего утра, а потом на рассветной, пепельно-сизой остановке, в клубах сигаретного дыма, оклемаются и воспрянут. И можно будет, влетев в лицей, плюхнуться на первый попавшийся подоконник и сберечь то, что так хочется. Молочный свет плафонов в холле, издалёкий запах кофе, твой синий-синий свитер и хрипловатое, тихое «Спасибо»…
комментировать 4 комментария | Прoкoммeнтировaть
среда, 23 ноября 2016 г.
Горький Эме 14:37:17
Тонкие серебристые сигариллы труб курятся лавандовым дымом; в предрассветном небе, прозрачно-сером, как твои глаза в сильную стужу, сливочным осколком тает лукавая полуулыбка последней луны ноября. Восточный ветер выедает тёплое дыхание прямо из губ, словно нетерпеливый голодный птенец. В такой мороз колёса трамваев высекают каскады ярких искр из обледеневших рельсов, и скрипят так, что мучительно сводит скулы. Лимонно-стеклянный звук. От него дополнительно вспоминаются узкие ампулы с пищевой кислотой, стоящие на нашей закафеленной лицейской кухне в пластмассовом белом штативе. И то, что нашему ректору везде мерещатся тараканы, их тонкие шевелящиеся усики, торчащие отовсюду – из розеток, из стыков плитки, из-за плинтусов. В лицее нас повсеместно сопровождает запах хлорки, густой и стылый, как февральский полдень, вымораживающий внутренности и не оставляющий никаких надежд. Иногда он прерывается выкриками дешёвых цветочных духов однокурсниц, мыльных и ярких, как цыганские юбки. Дикое видение: давленные и мятые кляксы пачулей, пассифлоры и роз на смёрзшемся грязными глыбами хлорном снегу. Лучше закрыть глаза и закурить, разбавляя шоколадом…

А к полудню дым из заводских труб густеет, делается тёмно-серым и сердито-лохматым, точно шерсть грузного бродячего пса, обитателя теплотрассы. Небо нависает над крышами, зябко ёжась, и множество его приёмных детей, галок, серо-чёрными бусинами унизывают ветви и провода. Во всем вокруг сквозит отчаянная ноябрьская неприкаянность, и очень хочется обнять этот пропащий город, прижавшись к его грязному мундиру мокрой щекой, и прошептать охрипшим от искренности голосом: «Я же люблю тебя, дурак прекрасный, я же тебя люблю, слышишь?». Впрочем, так хочется сделать не только с городом…
Прoкoммeнтировaть
понедельник, 21 ноября 2016 г.
Break the ice Эме 15:27:05
…вот взять бы тяжёлый лом, и исступленно долбить им – почти по классику – бурый снег, серый лёд на растрескавшейся земле. Точнее, на асфальте, сладострастно искорёженном корнями тополей… Долбить, злобно клякая по тротуарной плиточке слегка заржавевшим железом, не жалея обнажённых рук и сдирая себе ладони в багряное мясо, срывая дыхание и сдёргивая шарф, чтобы не изжариться заживо. Молча и упорно – скалывать лёд до самой темноты, до жиденьких бензиновых сумерек, пока не зажгутся окна, за которыми тебя не ждут. Лучше так… лучше кормить своей болезненной злостью бессловесный лёд, эту скользкую белёсую плесень, что за одну ночь затянула и закупорила вены города. Лучше ломать себя в этом тяжёлом труде, чем с хриплым рыком слепо вгрызаться в горло любому, кто виновен только в том, что невовремя протянул руку к твоим разверстым ранам, не умея видеть их под привычной # всёхорошо маской. Долбить лёд, пока не начнёт сводить судорогой всё твоё тело; потом вернуться в выстуженный долгим ожиданием дом, махнуть стакан водки и рухнуть в сон без сновидений, не снимая пропахшего дымом и порохом, тяжёлого чёрного пальто с чужого плеча… И вот тогда всё действительно будет хорошо.
Прoкoммeнтировaть
 


Память и макиПерейти на страницу: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | следующуюСледующая »

читай на форуме:
ю
5
Аууу))
пройди тесты:
Твой парень из к-поп + маленький бонус
Алкашня [ Varia ]
читай в дневниках:

  Copyright © 2001—2018 BeOn
Авторами текстов, изображений и видео, размещённых на этой странице, являются пользователи сайта.
Задать вопрос.
Написать об ошибке.
Оставить предложения и комментарии.
Помощь в пополнении позитивок.
Сообщить о неприличных изображениях.
Информация для родителей.
Пишите нам на e-mail.
Разместить Рекламу.
If you would like to report an abuse of our service, such as a spam message, please contact us.
Если Вы хотите пожаловаться на содержимое этой страницы, пожалуйста, напишите нам.

↑вверх