Память и маки
42
Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
BeOn
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

Память и макиПерейти на страницу: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | следующуюСледующая »


Пока никто не смотрит Эме 
"Когда повешенного сняли с виселицы, его глаза всё ещё были открыты. Палач поспешно закрыл их. Окружающие это, однако, заметили, и потупились от стыда. Виселица же в эту минуту воображала себя деревом, а так как никто не поднял глаз, невозможно с точностью узнать, не была ли она им в действительности". © Анхель

Моё имя – Эме, что на одном давным-давно забытом языке означает «познающий Истину».
wallflower; хомса Тофт; ловец снов; норный зверёк; любитель страшных сказок; дитя Дома
Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён.


­­
комментировать 3 комментария | Прoкoммeнтировaть
среда, 21 ноября 2018 г.
Cross that bridge Эме 18:48:28
Пустой в плане событийности день, отмечен маячками обязательных дел, - такие бело-красные буйки, покачивающиеся на мёртвой будничной зыби. Тот случай, когда легко можно было оставаться дома, есть варенье из тутовника и смотреть в облака. Какое чувство долга подняло меня и отправило в недра метро, до сих пор толком не понимаю. За окном сейчас россыпь янтарей по индустриальному небу; оно как-то незаметно взгляду успело потемнеть, налиться густым чернильным соком, впитать в себя все ненаписанные мною истории, превращая их в звёзды-гвоздики. Ударение ставь на любом слоге, всё равно не ошибёшься. В это время суток меня по-собачьи тащит петлять дворами по твоему зыбкому, в ветре тающему следу, за разлетающимися от быстрого шага полами длинного пальто. Арки и окна, и выпускающие из себя пёстрые стайки людвы двери подъездов всяческих унылых учреждений. Одно из них регулярно выливает в толпу и меня, карася в брезенте; плеснув дерзким взглядом, я устремляюсь искать провиант и тщетно вчитываться в изрядно заскорузлые объявления на углах домов, в поисках чего-то настоящего. Как твоя рука с сигаретой или как романы Мураками. Ветер легонько облизывает скулы в непривычно-робкой ноябрьской ласке; я несу домой в пакете полбуханки чёрного хлеба и своё кровоточащее безразмерными стихами сердце, и думаю о том, что пора прекращать тратить время на неинтересное. Под упругими шагами поёт шершавый асфальт; смеётся светлыми глазами с солнечных снимков девочка-сакилча, которую я иногда думаю как эталон внутренней свободы, пусть и не видел никогда… Тянет из дворов - дальше, по параллелям рельсов, с рюкзаком и без маршрута. Пусть рядом размашисто шагает мой любимый sputnik (чтобы разрасталось из-под его чуть потустороннего взгляда чёрное ажурное кружево, чтобы обнажалась истинная красота мира, ведь я так не умею… пока что); и пусть наши ангелы перешёптываются - с плеча на плечо - шурша белыми крыльями и грызя звёздочки.
Мои мечты - это много или мало для вечного мальчишки родом из хрустального захолустья? «В самый раз», - отвечает знакомый голос, и я победительно улыбаюсь, дерзко заплывая за бело-красные буйки.
комментировать 2 комментария | Прoкoммeнтировaть
понедельник, 8 октября 2018 г.
Deja vie Эме 19:39:00
...ветер нынче насколько сильный, что в пахнущем абсентом, мокром октябре несутся вдоль дороги кленовые листья, прилипают на лобовые стёкла невыспавшихся трамваев и задевают взлохмаченные волосы. Останавливаюсь на миг, чтобы полюбоваться этой медово-травяной метелью и глотнуть (до дна) стылого холода, откровенного, как твой взгляд насквозь; потом вновь срываюсь на бег, спеша к метро под Wild dances, перескакивая через лужи. В моей жизни многое поменялось, и при этом… нет ощущения, что раньше было как-то иначе. Моим временным прибежищем стал обглоданный по верху высотный дом, глыба тускло-красного кирпича, где воют вечным ветром коридоры и лифтовые шахты. Наконец-то вновь моя собственная (пусть и арендованная на накопления) норка, где висит на люстре абрикосовый, как несбыточный август, ловец снов с совиными пёрышками, и много чего ещё висит, в том числе и подаренное тобой Кольцо всевластия с вязью рун на ободке. Когда я надеваю его и (три оборота!) закрываю дверь на ключ, то исчезаю для всего мира. Можно заваривать себе «Доширак» со вкусом кимчи, на который нас подсадила та милая кореянка, что заплетала тебе оданги и рисовала мне веснушки, можно кататься по ламинату в полосатых носках (уух!) и сочинять вместе с тобой наши сказки. Неважно, что от тебя до меня восемь сотен километров… если посмотреть в окно - там общее небо, такое непостоянное, пятьдесят оттенков синего, и янтарный жар фонарей, простреливающий по ночам квартирку насквозь через белые шторы с медными маками. Я сплю в опийном меду, и снятся мне странные, сладкие сны о далёких северных городах, где ты бывал когда-то, а мне не быть никогда. Такая ни на что не похожая, слегка надломанная, со вкусом яблок и пряностей осень… которую я раз за разом проживаю - и забываю, но осень остаётся под кожей неявным трепетом, смутным чувством сродни «Дежа вю». Только вместо «видел» - «жил». В какой раз я прихожу в этот мир? Ты знаешь..?
Прoкoммeнтировaть
среда, 12 сентября 2018 г.
Rot Wie Die Liebe Эме 18:59:13
Длинные дороги неразборчиво поют под нашими шагами, гудят, как провода под напряжением, уютно и негромко, и всё вокруг словно бы припудрено тёплой пылью и зацеловано любвеобильной осенью. Смешивая закатную медь с тепловозным пеплом, воздух трепещет над метёлочками ковыля, бледными бетонными заборами и поперечинами шпал - скачи с одной на другую, чуть постукивая носком белой кроссовки по этим скрепам расстояния, или балансируй на бесконечной нити рельса, уводящей в иные миры. Все семафоры синие, словно цикорий, в этот вечер… и хочется петь, раскинув руки, необходимо вслух. Перекликаясь с птицами своим крылатым, воробьиным сердцем… Падая в за_край привычной и необходимой, как дыхание, реальности, ты оказываешься на улице Локомотивной, где из-под каждого забора самозабвенно лает на тебя лохматое кусало, пытаясь проломить калитку и полакомиться твоими лодыжками. И идёт рядом непостижимо-нагло курящее на ходу твоё ржавое счастье - в свитере цвета всех октябрей мира, в мягком мерцании умирающего дня. А где-то ракитой, окраиной взора скользит его иссиня-чёрная, крылатая тень, усмехаясь тихонечко и покачивая цепочками на запястьях, кулоном на горделивой шее. Тройственный союз, ничуть не отравленный ревностью - скорее, сшитый чувством странной общности таких разных душ, словно тонким и прочным трамвайным проводом, священной красной медью. Тепловозы перекликаются, ползая от края до края; их машинисты пьют кефир и курят «Приму», а за грузовым двором, в дебрях топинамбура, прячутся дощетчатые бараки и полосатые, как патиссоны, окраинные кошки без имён. И у растения с мелкими сливочными цветками и стручками, что так прекрасно лопать, сдавливая легонько пальцами - имени нет; а улица - Кузнечная, ей это очень идёт. Единственный маршрут, карминовой нитью прошивающий это вынесенное за скобки место - мой вечный возраст, eternal eighteen, и это символизирует, и на вкус как клубничный «Дайкири» (в тот же вечер, но уже в других декорациях). Мягкая пряжа воспоминаний длится, длится, как те дороги, и даже не верится, что всё это вместилось в два дня твоей свободы. Послесловие - сливовый кальян, поцелуй под костяникой и искрящаяся до сих пор внутри, дающая силы дышать искренность. И мы… вернёмся.
Прoкoммeнтировaть
четверг, 19 июля 2018 г.
Strawberry fields forever Эме 20:10:24
Несколько ночей подряд мне снится земляника… тот самый кусочек склона возле старинной, из чёрно-брусничного кирпича, средней школы, более походящей на заводской цех. Налившиеся спелым соком от солнца сверху и девственно-бледные от тени внизу крохотные ягодки, чуть уловимо горьковатые, полные квинтэссенции лета. Опустившись в траву на колени, я аккуратно касаюсь резных листочков, выискивая самые яркие, самые созревшие земляничины, срываю их и протягиваю тебе на ладони. А ты стоишь в тени, и на лице твоём - отпечатки чужого прошлого, которое ты живёшь сейчас, как своё… В серых глазах твоих свинцовое небо Освенцима. Хлопают где-то на окраине мыслей мягкие фланелевые крылья, крылья девичьих платьев, и сгорают, обращаясь в тонкий пепел, поднимающийся в небеса… Я так бессилен сейчас с этой земляникой на ладони, но твоё прикосновение странно утверждает обратное - мы живы, и мы черпаем мужество у мёртвых. Закрыв глаза, я бережно беру губами ягоду земляники, и стираю собственные границы, сливаясь с миром, делясь с ним своим тихим сиянием, песней июля и куцыми, но упрямыми и выносливыми крыльями окраинного воробья. Никто не скажет, суждено ли им сгореть, но это и неважно, наверное. Мы спускаемся к широкой реке; тропа через заросший полынью пустырь дарит нашим душам запах Безлюдных пространств. Воздух здесь вибрирует от знойного звона кузнечиков; ты - знаю наизусть - в таких местах всегда таешь тусклой льдинкой, исчезая в немоте, и я уволакиваю тебя в тень кособокой будочки причала. Густая и сытная, она обнимает тебя за плечи, как свою собственность, и я внутренне весь корёжусь от ржавой ревности, жарясь на полуденном солнце, не обращая внимания на его влюблённые поцелуи в лохматый затылок. Отпиваю блестяще-жёлтого, как витражное стекло, покалывающего язык лимонада, и бесстрашно смотрю тебе в глаза. Зная, как часто ты ходишь по грани, умудряясь не срываться, я не мог не привести тебя сюда, в это бессмертие, где кровь больше не кровь, а всего лишь сладкий сок земляники. Прости меня за это, если сумеешь…
Прoкoммeнтировaть
понедельник, 25 июня 2018 г.
Neveroff Эме 17:00:43
Скучаю так, как - никогда; птицы погибают в полёте от разрыва сердца, а я с ним - живу, и мой полёт - ты. Все эти сладкие (малиновый лимонад) сны о розовых закатах, припудренных спелой пылью… они ведь были наяву, я уверен! И слетались голуби к нашим ладоням, и сплетались улицы Карла и Розы, а во дворах длинная крапива оставляла влажные полоски на наших джинсах - нотный стан июня. Старые липы и растрескавшиеся тротуары, горячие губы и брусничный эль. Полнолуние и полоумие, воронка неба над продырявленным сердцем, и поцелуи где-то на задворках Звёздной, где вымершие подъезды, среди белых ламп и зарослей июльского, блаженного жасмина. Их голоса беспорядочно рикошетят по двору, оставляя дымящиеся выщербины на кирпичных стенах общежитий, а наши шепчут, вшивают в непрочный реальный мир чёрный оникс истинного, сталь и серебро. Бледные берёзы тают в тёплых, как парное молоко, сумерках… суровая серость недостроенного дома так притягательна, что все чайки района вьют в нём гнёзда. Их пронзительные длинные крики щепками втыкаются в вечер и торчат так, пока мы по очереди отпиваем из одной бутылки это богичное, брусничное варево, сидя на ступеньках средней школы № (…), а на той стороне мира, разом вздрогнув, разгораются янтарные фонари. Смесь палящего солнца и сырой, стылой прохлады подвалов… то ли было, то ли снилось. Протянутые через половину мира незримые нити чуть позванивают, раскалённые от всего видимого нам света и от силы моей слепой тоски. Под закрытыми веками в рокоте метро разворачиваются ленты переулков, сочится из окон ламповый сок, и в нём твои волосы горят золотом и медью, а мои, отросшие за весну, густо и дурманно пахнут ягодами. Не могу прекратить грезить наяву всем нашим, всеми сладкими снами про маленький город, в котором - только в нём! - срастается обратно из лоскутов моё глупое птичье сердце.
Прoкoммeнтировaть
среда, 20 июня 2018 г.
Help yourself Эме 16:32:26
«Терапевтический корпус...» - слова по слогам, словно перебирая деревянные чётки, перекатывая во рту очень твёрдые, постукивающие изнутри о зубы мутно-белые леденцы со вкусом сахарной корпии. Внутри - тёмные сгустки, как старая откашлянная кровь, и еле слышный шорох осыпающейся сухой извёстки в опустевших артериях коридоров. А снаружи - ржавые решётчатые шахты, бельма стёкол; старые лиственницы и мягкий мох, пасынок энтропии. Звуки вязнут в густом воздухе, сильно пахнет хвоей и плесенью. Тонкая серая сетка-рабица - не граница (или только для людей); истинные границы ты чувствуешь нутром, склоняя голову, но не отводя взгляда. Своеобразное упрямство, как и всегда… По смуглым, зацелованным солнцем рукам скользят круглые листья орешника, когда сворачиваешь с растрескавшегося тротуара; вкрадчиво похрустывают под подошвами хрупкие птичьи кости. Во всём здесь чувствуются червоточины - гибельная сладость загнивающего яблока, отравляющая алую кровь. Но что, если твоя кровь - просто подкрашенная щепоткой шафрана водопроводная вода?.. По другую сторону бетонного забора сидят на скамейке, посасывая пиво, те броненосцы плебса, которых ты хоть съешь прямо на месте, они всё равно не поймут, в упор не увидят. Но их и не едят - брезгуют, и только копятся внутри засаленных, грязных тел токсичные отходы, отравляя пространство (хотя любители и на такое сомнительное лакомство находятся, в конце концов, ведь я тоже порой ем «Роллтон» с сыром «Дор Блю»). Тьма отсюда стрекочущими на сорок сотен голосов ночами тянется к тёплым испуганным окнам дома напротив; кирпичный, цвета яичной скорлупы, он не.смотрит из-за лиственниц, прикрывая стеклянными ладонями горстку своих душ, пытаясь не замечать вязких сгустков, ползущих из пустых глазниц. Застал ли он те дни, когда в них ещё плескался формалин?.. Вопросам ответов нет. Лопатки страдальчески сводит от прикосновения бесплотных пальцев, и ты не способен отказать, потому что ты ведь вкусил их смерти… а здесь всё взаимно. И позднее, вытягивая из пачки, но не выкуривая синюю Winston напротив серого пластинчатого дома на Самом Краю, ты навзничь падаешь в обморок-июнь...
Прoкoммeнтировaть
пятница, 4 мая 2018 г.
Connect Эме 19:00:49
За эту холодную и странную весну волосы мои сильно отросли. Иногда, лежа на спине перед сном и сквозь ресницы наблюдая дрожь лужицы отражённого света на потолке, я чувствую, как они тянутся всё дальше и дальше, сползая с застиранной наволочки, исчезая в темноту и где-то в ней срастаясь с электрическими силками, со снами студентов, с плетями бледных лестничных традесканций. Волосы как вселенная… ну а почему бы и нет? Поэтому поутру, расчёсываясь у затянутого бельмом забвения длинного зеркала в торце коридора, и стараясь не видеть в нём немых мальчиков-альбиносо­в и изломы незнакомых интерьеров, я не позволяю ни единому волоску упасть на облезлый линолеум.. Я собираю эти тонкие русые нити, бережно сворачивая в кольца, и утаскиваю обратно в комнату, где оставляю на проржавевшей жести наружного подоконника. Не хочу, чтобы мои почти живые пряди подскребала на совок горбатая уборщица в хмуром застиранном халатике цвета стен в подземных переходах вокзала… Пусть лучше их уносит в облака пряный ветер с реки, пусть растаскивают по гнёздам птицы и греют в них своих птенцов, ещё не проросших перьями сквозь зябкий полупрозрачный пух. Биение их сердец, далёких и близких, заставляет зрачки расширяться в лестничном полумраке, и ты летишь сразу и вниз, и вверх, подошвами стареньких кедов сосчитывая и считывая чьи-то судьбы с истёртых ступеней… А по ту сторону тяжеленной железной двери выкипает через края реальности радостно- злое солнце, льёт себя на слишком бледные ветви рук, вырванных из ласково-привычного плена свитеров и рубашек. Я с удовольствием подставляю ладони и думаю о других руках, которых это солнце не коснётся никогда...

На работе коронованные нарциссы и пылающие тюльпаны вытесняют приторно-мёртвые розы зимы, и облепиховый чай со льдом пришёл на смену густому и раскалённому дурману смородиновой «Нури», что курился на морозе так недавно и так давно. Иные до сих пор не верят, и нервно идут сквозь яркий майский мир в куртках или пальто, озираясь немного дико, будто бы подозревая всё в дурном умысле. А моё настроение летает на крылатых качелях, свет-тень; свет липких ламп в глубоких глотках тихих коридоров - тень первой тополиной листвы, сладковато-клейкой,­ как майская патока; свет невечерних окон, пойманный в твои зрачки-омуты городскими карпами-кои - тень под глазами от постоянного и напоминающего песок в ресницах недосыпа. Свет навстречу… и отступающая в тень фигура в извечно сером свитере с рукавами до кончиков пальцев, и столь же извечное «Нет» в упрямой складке узких, перетянутых нитями немоты губ. Ах, распороть бы их лезвиями моих бестрепетно-пытливы­х пальцев, и вышить в уголках губ улыбку иными нитями - из моих русых волос, срастающихся, связующих нас…

Но я терпеливо жду, кормлю свою синеокую надежду гоголь-моголем с серебряной ложечки, хожу к старой градирне и, запрокинув голову, смотрю, как падают и не падают на нас сладковатные облака… эти терпеливые стежки никогда не напрасны. Ими я тоже разрастаюсь в разные стороны, связуя всякие сущности мира вокруг - перелётная птица, дитя двух берегов, и делю с тобой персик ветреного заката на вокзале, которого на самом деле нет.
Прoкoммeнтировaть
четверг, 19 апреля 2018 г.
Dragostea din Tei Эме 20:12:28
...идём через вечер, никуда не торопясь, курим кофейные сигареты. Впечатанный в линии на ладонях, прочно вросший в память корнями, как тополя, отрезок пространства: дорога чуть на подъём, длинные деревья, торец многоэтажного кирпичного дома с уютными колыбелями лоджий (неяркий тёплый свет сквозь тюль; гирлянды белья, сохнущего после стирки; горшки с фиалками). Двор подковой и тонкие, постоянно разбивающиеся рикошетом о стены крики детей, играющих дотемна, домой не загонишь… Идём; не помню точно, с чего начался тот разговор, но в какой-то его момент звучит роковая реплика:
-...есть такая песня, «Любовь под липами».
-А что такое «подлипы»? - это произносится на полном серьёзе, на выдохе сладковатого сизого дыма.
Замешивание себя в замешательство; ответы вроде «Липы - это такие липкие деревья» представляются явно не соответствующими вопросу, равно как и попытки довести до сведения сугубую информацию о том, что в этой реальности нет ничего, именующегося «подлипы», и что речь была всё-таки о деревьях.
-Хотя нет, не отвечай... я знаю, - взмах длинных пальцев с пленённой сигаретой и искорки на ободках обсидиановых зрачков. - Это такие грибы. Есть подосиновики, подберёзовики, а есть подлипы. Вполне логично. И ими очень даже может быть любовь. Любовь вообще склонна принимать странные формы.
Покорно безмолвствую и не пытаюсь спорить или поправлять, только затягиваюсь поглубже. Плывут мимо в слоу-мо освещённые окна… а в ткань этой реальности, прочно сплетаясь с ней белёсым узором мицелия, прямо на моих глазах врастает подлиповый (подлипочный? пли просто подлипный?..) миф.
-Да! Когда лётчик Чкалов упал в густой и дремучий лес, он спасся благодаря этим грибам. Потому что лип в том лесу не было, а подлипы почему-то были. И сбитый лётчик, их поедая, дополз до опушки, а там его пионеры нашли. Но он никому не рассказывал историю своего спасения, потому что было бы слишком много вопросов и сомнений, а подлипы их не любят, особенно если в лесу, где они растут, совершено нет лип. Это их делает одновременно хрупкими… и специальными… Но поскольку лётчик приходил ко мне во сне, и мы с ним пили чай в длинной кухне со светло-зелёными стенами, с наклеенными календарями из «Крестьянки» и из «Огонька», и курили «Беломорканал» в газовую колонку, потому что за окнами льёт, как из ведра, так что форточки не открыть, - вот поэтому я его историю знаю. Он мне сам рассказал. Только названия грибов не говорил, но вот сейчас я обо всём полноценно догадался…
Некоторое время мы идём молча. Два окурка остались перемигиваться в круглой урне у подъезда, и я поэтому пощипываю рукава своего свитера, раздумывая над услышанным, а потом спрашиваю любопытно:
-А как ты думаешь, какие они на вкус, эти подлипы?
-Как июль, - безапелляционно и без малейших колебаний. Пальцы вытягивают из пачки очередную сигарету, тут же чуть придавливая за талию-фильтр, и дрожащий огонёк зажигалки на миг отражается в устремлённых куда-то далеко (не здесь, не сейчас) глазах. Выдох; перестукивают каблуки по асфальту. Квадратная арка и двор, где переговариваются два фонаря, ржаво-рыжий и лёдно-белый, перекрещиваясь тенями на тротуаре; мы подходим к подъезду. Я не могу перестать думать про подлипы: а вдруг они и на самом деле, взаправду, действительно – есть? Просто мы о них практически ничего не знаем… И шёпот:
-Конешно, есть… (о, это твоё кашемировое «Конешшшно» и мурашки по рукам!) …в июле увидим.
-Qui vivre verra, - прицельной цитатой соглашаюсь я, и мы ныряем в подъезд, домой, чтобы пить чай в квадратной кухне с припудренными тёплым инеем стенами и чьими-то фотографиями, и не курить ничего.
Прoкoммeнтировaть
среда, 18 апреля 2018 г.
Mantendre Siempre Эме 18:31:15
...за стеклянной стеной лилось на улицы ликующее апрельское солнце, заполняя золотом зрачки, а мы сидели друг напротив друга на высоких стульях в прохладно-сумрачном­ баре, и пили подогретый джин с мандариновым соком и розмарином. Приятное состояние временной отделённости от самозабвенной весны, от её ослепительной улыбки и настойчиво-ласковых­ пальцев, расстёгивающих на тебе пуговицу за пуговицей. Я знаю: тебе претит, когда вот так ярко и прямолинейно, и ты любишь извилистые линии лабиринтов. Сплетая паутину путей, мы шли сюда - с улицы на улицу, и мне мнилось: я игла швейной машинки, то ныряющая вниз, на Изнанку, то вновь ловящая всем телом солнечный свет. Опрокинутые в небо тротуары с зеркалами глубоких луж (в них купаются блаженные голуби, разбрызгивая лазурь на землю)… чёрный (гуашью) рисунок ветвей на нестерпимой васильковой синеве без единого облачка…
С меня отваливается тесная и тяжёлая скорлупа одежды, и мне всё ещё слегка щекотно и смущённо от своей незащищённости, но внутри всё лихо ликует: я лёгок, словно слюдяные, прозрачные крылышки первых весенних стрекоз, вьющихся над талыми болотцами, над рогозом и осокой. И даже ты сегодня в почти что невесомом (утренний туман над просыпающимся в апрель Петербургом) серебристо-сером кашне. Снимаешь на миг дымчатые очки и тут же жмуришься: «Как же ты только живёшь в настолько светлом и ярком мире, пасынок птиц?». Я отпиваю джина, ожигая себе душу тем жаром, который даже тебе не под силу уничтожить: «Так и живу… я в нём, а он во мне. Симбиоз...». И тонко звенят стёкла…
Сиеста после долгой прогулки под акварельными ветвями, во всеохватном вечном сиянии (но в этом нет ничего от чистоты tabula rasa - скорее, это густой силурийский бульон, настоянный в тепле, весь в постоянном кипении, брожении; дрожжи жизни… и о нём же поют надтреснутыми голосами безусые юнцы на лавочках у подъездов). Мы лежим на чужой постели, словно две последние сардинки в банке, слегка соприкасаясь рукавами; шторы задёрнуты, тела налиты топкой истомой, в груди - раскалённый шар солнца. Его протуберанцы то и дело выплёскиваются сквозь клетчатую ткань рубашки, заставляя воздух надо мной дрожать маревом; я осторожно кошусь - нет, ты тих. В твоей груди всегда новолуние и штиль. И только трещинки на узких губах могут безмолвно выдать какие-то твои страшные тайны…
Шаль палевого, опалового вечера на чуть сутулых плечах и сигареты Richmond; в подошедшей 94-ой свободны места смертников, и мы ныряем туда, сплетаясь пальцами и проводками плеера, бедром к бедру, в одну на двоих музыку. О, невысказуемое счастье - маршрутка в самое сердце заката и одно на двоих дыхание… такие воспоминания отменяют собой всякую смерть. И до гильотины следующего полудня так долго, что никогда. Джин продолжает неистово гореть внутри, и розмарин прорастает на моих висках, увивая хрупкие птичьи кости, и пальцы пахнут дерзкими мандаринами, и тогда я очень хрипло и очень искренне пою тебе (необходимо вслух)... Пою тебе на безымянной высоте, на эстакаде над хитиново шуршащей трассой; пою себя, и весну, и весь этот день, и всеобщее сияние, быть может, мимо нот и мелодии, но со всем жаром, которым горит сердце-солнце. И тогда ты снимаешь дымчатые очки и смотришь в меня пристально и серьёзно (это лучше любых поцелуев, когда ты так смотришь)...
И тогда - наступает ночь.
Прoкoммeнтировaть
среда, 14 марта 2018 г.
Hello, darkness, my old friend Эме 18:24:42
...в эти гранитные дни я утешаю себя исключительно мыслями о том, что всё преходяще... и это тоже. На нашем Дне властвует сейчас сильный ветер, всеохватный, трепещущий прозрачными полотнищами. Ощущение тёмных аллей: стылый сумрак, вокруг на мили ни живой души, ни огонька. Бесприютность, полное безлюдье; чувство пустоши ширится и растёт, только серый бурьян шелестит на сильном ветру да испуганно стучит одинокое сердце. Пальцы нащупывают в кармане пустую пачку от твоих сигарет, и нервно сминают в целлулоидный комок, неприятно напоминающий... Это место - настоящий Конец света. Редко падает дождь, оставляя червоточины в грязных сугробах. Меня согревает только красный термос со смородиновым чаем, который я практически никогда не выпускаю из рук, покуда возможно.
В лицее третий день не работает в части аудиторий освещение, и мы дрейфуем в жиденьких ненастных сумерках, тщетно пытаясь не разбредаться разумом. Тяжёлая от постоянного недосыпа голова сама по себе валится на скрещенные поверх клетчатой бумаги руки. Прекратив бессмысленное сопротивление, я растворяюсь в сером киселе из иприта и клейстера, лекции проходят мимо и немного вкось, кофе из автомата пахнет хиной, но хотя бы горячий, чем отличается от моей усталой крови. Редко когда я могу проспать хотя бы шесть часов подряд, и так целый месяц. Или даже дольше… и лампы не горят, и врут календари, всё совершенно по Бродскому. Утром с работы на учёбу, попытки воспринимать сведения (по большому счёту, провальные; рука сама собой выводит на полях тетради крылатую лампочку, и тут же я густо её замазываю, потому что теперь нельзя, мысли на замок; либо сон опутывает паутиной, и я в его глубины - уплываю безвольно). Присутствие на лекциях гарантирует большинство отметок чисто «автоматом», поэтому-то я тут. Потом быстро перехватить обед, сделанный на выстуженной, жестяной кухне с синими стенами, или купленный в кулинарии или ларёчке на углу, принять еле тёплый душ, и в Сормово на практику. Это ад и преисподняя, это просто кладбище людских судеб, серьёзно. Всякий раз я отчаянно чешусь под свитером от какой-то моральной грязноты этого проклятого места, стараясь не соприкасаться. Не смотрю в глаза и почти ничего не чувствую, раздавая тарелки с осклизлой кашей и бледной рыбой, собирая грязную посуду и моя её из душа с чешуйчатым шлангом. Руки в мясницких чёрных резиновых перчатках кажутся чужими и противно скрипят пальцами по тарелкам. Горячая вода идёт белой от хлорки и накипи. И эта смесь самых отвратительных столовских, посконных, жирных и словно бы грязных запахов, по сравнению с которыми даже мусорный бак за нормальным рестораном кажется благоухающим садом. Страшнее всего те, кто это едят. Сам факт того, что они - это - едят… Старина Омар Хайям, категоричный и прекрасный, как я тебя сейчас понимаю. Возвращаясь оттуда на метро, в свистящем и стонущем подземном ветре с запахом смазки, я увязаю в музыке и сне без снов. В общежитии - ужин на скорую руку, если успеваю, сбор рюкзака, теперь уже горячий душ (отмыться, жесткой мочалкой, до покрасневшей содранной кожи - отскрестись от этой чужой беды, от их бедноты материальной, и - что хуже и страшнее стократ - моральной). И на работу, в ночь, проводя её за учёбой или собиранием букетов, за чаем и книгами. Вечером, пока ещё есть покупатели, можно держаться, но после полуночи начинает нещадно рубить. Хорошо, что за цветами, выставленными в огромных дырах витрин, не видно того, что творится внутри - в налитом прохладой и тускло-белым светом безводном аквариуме с начинкой из очень усталого меня. А творится то, что я шустро раскатываю под прилавком подаренный прекрасными предками Д. Красный спальник, и ныряю-падаю в него, моментально улетая в темноту. Дверь заперта, внутри спальника тепло и уютно, как, наверное, бывает лишь в материнской утробе. В спокойные ночи время до рассвета и завоза товара только моё. Но я перестал видеть сны. Во мне разрастаются серые пустоши, и мне страшно ответить тебе, ответить и увидеть разочарование во взгляде, поглощающее равнодушие к моей дальнейшей судьбе. Сейчас я откровенно тебя недостоин…
Бреду тёмными аллеями, кутаясь в пальто, в потоке ветра, и просто терпеливо верю, что и это пройдёт.
Прoкoммeнтировaть
воскресенье, 25 февраля 2018 г.
Зимняя вишня Эме 15:50:49
Крайнее время тело моё настойчиво и постоянно требует вишни; пребываю по этому поводу в некотором недоумении, но исправно ем, стараясь игнорировать перемалывающий меня на мясокостную муку взгляд господина директора. За окном длится, липкими нитями застывшей солёной карамели тянется мокрый и морозный февраль: вылинявшее небо, хлорное солнце, белый лишайник снега. Сидя в скорлупе свитера (цвета грецких орехов) на подоконнике панельного, из мелкой плиточки и пустых снов сложенного подъезда, в ожидании совершенно не курю, а снаружи по жестяному козырьку над крыльцом толкутся голуби. Ряд почтовых ящиков на стене этажом ниже напоминает пустые соты некропчел. В потолок своими бесплотными телами тесно вжимаются тени, пытаясь спрятаться от равномерного стерильного света. Меня никогда не тяготит вот так - ожидать.
Потом некоторое количество рельсовых миль через тоннельную темень; какое-то кафе на окраине обитаемого мира, и мои оледенелые пальцы скользят вверх-вниз по гладкому стеклу стакана с вишнёвым соком, рубиновым на просвет. Еле скрывая нервозность за невозмутимостью, мы плетём разговор, а в воздухе, как сотни струн, звенит единственный вопрос... 'Выдернуть шнур, выдавить стекло'. Строки инструкций - татуировками поперёк шрамов на запястьях. Вечереющий ветер ожигает щеки наждачной стужей, и я все-таки закуриваю, закрывая огонь старенькой прозрачной зажигалки рукой в перчатке. Не только - и не столько - от ветра... Троллейбус, приветливо клацая штангами, везёт по Кольцу, и полынья окна опрокидывает на меня пригоршни огней, которые мерцают в моих волосах. Иллюзорная корона для маленького императора... обнимаю колени руками; лёд над сердцем постепенно тает в троллейбусном тепле, под скорлупой свитера...
Глубоко за полночь; вишня и шоколад, и горький кофе. Я смотрю в отражение своих глаз в зыбком оконном стекле; они кажутся совершенно черными, хотя на самом деле нет. Мне бы хотелось, чтобы о нас написали книгу. Обо всем нашем: о леденцовых сердцах на северном ветру, об электричках до станции Рассвет, о злых поцелуях и ласковых слезах, о клюквенном морсе с пряностями в красном термосе, о перчатках со снежинками и варежках со снегирями. Я хочу сохранить каждую терпкую терцию, каждый микрон... они такие красивые, как никто из нас по отдельности, как мы - вместе. Ведь когда ты обнимаешь себя за плечи, впивая пальцы в пряжу свитера, тепло - мне. Никогда не сказать, только сердцем спеть. Как бы ни было это пошло - вишня и шоколад, и 'я тебя... люблю' - глаза в глаза.
Прoкoммeнтировaть
четверг, 25 января 2018 г.
Сверчки Эме 19:36:51
Вчера где-то в моей груди поселилась стая сверчков, и теперь они стрекочут и тикают тихонько, поют мне свои песни о старых деревянных домах и грушах «Дюшес» - в противовес метро, которое крушит височные кости древним и диким, яростным ритмом. Гранитные стены резонируют, гулко гудят, мне слепит глаза глянцевый свет, и я невольно закрываю грудь руками, успокаивая своих сверчков. Вчера в метро на Октябрьской какая-то кликуша предрекала конец света, тотальные отключения электричества и вымирание крупных городов; я раздумывал об этом, мерно покачиваясь в вагоне до станции Prospect Mirror ©, и не могу сказать, что эти мысли мне не нравились. Лес, властвующий на пустынных улицах столицы, и не_мой город, действительно ставший Дном, полный болот и мхов, клюквы и брусники, со стаями птиц на мёртвых проводах, с привкусом хвои и смолы. Я люблю лес, а тебе нравится метро и электричество; но от тебя пахнет эвкалиптовым маслом, а на высоком воротничке твоей матово-белой рубашки обитает юркая острокрылая ласточка. И когда мы вместе поедаем голубику из круглой фарфоровой мисочки с forget-me-not на боку, я тайком думаю, что мы оба дети Леса, - только я родной, а ты приёмный (но от этого не менее любимый). Мои ночи вечно напоминают мне заброшенное кладбище - холод и густой аромат срезанных, замерших в долгом посмертии роз. Начинается новая ночь, и я пью чай, обнимая кружку сразу двумя руками, чтобы согреть их. Я перебираю чётки вчерашнего дня, я слушаю своих сверчков и читаю про кукушат из Мидвича; очень хочется, чтобы в углу стояла старая, ржавая, косолапая печка-буржуйка с кривой трубой, где потрескивали бы дрова, неспешно поедаемые каким-нибудь домашним демоном вроде Кальцифера... но увы, увы. Есть только трубчатый обогреватель, от которого иногда пахнет жареными тараканами. Однажды я сжёг на нём свой полосатый свитер, который положил посушиться после долгой прогулки под декабрьским дождём... и тогда ты отдал мне взамен свой свитер. Бриллиантово-зелёны­й, словно те самые советские пузырьки с крышечками, которые хрен отковырнёшь. Вечно туго завинченные... напоминают тебя. Я и сейчас сижу в этом свитере и глажу его, он живой и потрескивает, пуская крохотные искорки от прикосновения. Несмотря на усталость после суток практически без сна, после поездов и переездов, мне всё-таки на редкость хорошо. Получил свою дозу зимы внутривенно, обзавёлся сверчками... счастье!
А всем, кто ложится спать - спокойного сна.
комментировать 5 комментариев | Прoкoммeнтировaть
среда, 17 января 2018 г.
Everything my heart desires Эме 17:43:32
День-кардиограмма: резкие зазубренные пики на лихорадочной миллиметровке; горько-горестная, как кофе на провинциальной бензоколонке, песня одичавшего за долгое время невстреч сердца. Перчатки с ненастоящим снегом и мир, слишком широкий и отстранённый для того, чтобы я мог его обнимать. Я иду домой по кромке индустриального рассвета, по заиндевелым рельсам, которые петлёй затянуты на горле городского леса, и стаканчик с капуччино согревает мне руку. Внутри обитает неясное ласковое тепло - тот самый сливочный вкус, словно узкая лента поверх шрамов на запястье. Стылый ветер, этот долговязый уличный хулиган в засаленном шарфе, идёт следом и развязно щиплет своими узловатыми пальцами за спину. Я зябко поднимаю плечи, ускоряя шаг, отчаянно пряча от него свои сокровенности и свой окраинный кофе. С радостью ныряю в лес, как только рельсы уходят не в ту сторону, куда я иду - их нити тянутся влево, в белёсое далёко, из которого смутно, но неотвратимо выступают голубоватые панельные наросты спального массива. Здесь тихо, только иногда сухой снег словно во сне осыпается с сосен. Стою и смотрю; мне нравится наблюдать за танцами маленьких балеринок в тюлевых юбочках. Вспомнилось, как мы стояли где-то на самом краю мира, у круга конечной трамвая, в начинающейся метели, и снег сплетался с горячей медью твоих волос, таких ярких в декабрьских сумерках. Сейчас бы руки греть не в этих нитяных синих перчатках с искусственными снежинками, а в ржавой рыжине… у тебя такие тёплые волосы и такой прохладный голос. Я так давно его не слышал; это как малокровие.
День - это всегда сны; в снах - электрички, в которых играют весёлые гусляры, в которых пьют пунш из красных термосов и смеются, не пряча взгляда, в которых дородные кондукторши могут смущённо сунуть тебе в руку слегка замусоленную барбариску и неловко-ласково потрепать по голове, словно ты ещё один их сын... сын дороги. Вылизанные полы вокзалов соскучились по рифлёным подошвам моих заношенных зимних ботинок; вокзалы пролезают в сны своими гулкими сводами, жестяными голосами из динамиков, вкусными запахами жареных в машинном масле пирожков с повидлом и ливером. Еду и еду, потом просыпаюсь в густые синие сумерки. Думаю о Винсенте, и мне немного грустно, но тихо и светло. Пью горячее молоко и ем овсяное печенье, воробьиная еда, да. Раскладываю на старом столе этот день-кардиограмму, легонько глажу его острые зазубрины кончиками пальцев, не боясь оцарапать - каким бы он ни был, это мой день, моя неотъемлемая часть, и я люблю его так же, как и дни глади, как и дни пьяных петель, не делая различий. Я прощаю ему то, что в нём снова не было тебя…
Прoкoммeнтировaть
четверг, 11 января 2018 г.
Day's dawning Эме 19:57:36
Утренняя метель приятно щекочет ресницы и лицо; сердце пульсирует в такт Despacito, а шарф цвета голубиных перьев напоминает о других берегах и о тепле той ладони, на которой так сладко лежать растрёпанным затылком, глядя в побелённый потолок с тонкой паутинкой трещин. Округлое чувство, как будто сливочный леденец, чуть постукивающий изнутри о зубы, когда катаешь его во рту. Всякое утро в лифте я думаю, что мне совершенно не к лицу тусклый галогеновый свет; западня зеркала тупо взблёскивает из-за плеча, а я старательно игнорирую. Стёкла в вагонах метро и витрины цветочного ко мне куда как более милостивы. Меняя день с ночью, я в слабый зимний рассвет возвращаюсь в эти стылые бетонные стены, завариваю себе чай с чёрной смородиной и наблюдаю в окно, как неумолимо набирает обороты городская суета сует. Длинный дым из труб теплоцентрали тянется через бледное, словно онемевшая от холода лаванда, метельно-мутное небо; от этого хочется курить или летать, что в некотором роде одно и то же, только форма разная. В палисаднике у стоящего чуть наискосок серо-бурого дома в густых прутьях кустов шумно щебечут мои сородичи, воробьи. А коридор за спиной - гулкое русло пустынной реки, которое лишь два раза в сутки наполняется шагами и голосами, тёплой толпой людей. Два удара сердца в день - это много или мало для бетонного корпуса, погружённого в вечную нежизнь? Для меня это немилосердный мизер; допивая чай, смывая с себя ночь в решётчатые воронки душевой, расстилая постель, я всё пульсирую и пульсирую густой и горячей (апельсиновый пунш с пряностями) музыкой, и сердце моё бьётся. Может быть, сразу за нас двоих, как у Земфиры...
Прoкoммeнтировaть
среда, 27 декабря 2017 г.
May it be Эме 18:15:39
Сегодня метро поцеловало меня в самое сердце, прислав пустой вагон, где я мог невозбранно сесть и уплыть в мысли о том далёком солнечном дне, когда мы сидели на как-то по-советски уютной скамье в (Александровском?) саду, и у наших щиколоток клубилось и курлыкало голубиное море. Ты курил одну за одной и разматывал с запястья разноцветную пряжу собственной сложной судьбы, и почему мне она виделась при этом серой, с привкусом можжевельника и паровозного дыма? И почему думаю об этом сейчас, после миль тротуаров, пройденных плечом к плечу в том глубинном молчании, когда откровенность сухим спиртом горит в каждом выдохе? Мы привыкли думать друг друга и осторожно трогать через расстояние в немом стремлении не провалиться пальцами в голодную пустоту.
Дольки зелёного яблока на белом-белом круглом блюдечке и окно вагона, отороченное вологодским кружевом; кирпично-красный чай в стакане с серебряным подстаканником; чуть хрипловатый голос попутчика, по воле слепого случая едущего с тобой в одном купе. И ты сидишь и думаешь, как бы так тайно ему подлить клофелина, чтобы он проспал, чтобы не сошёл на своей страшно близкой станции, чтобы ехал с тобой до конечной. А лучше - до бесконечной. К хорошему привыкаешь быстро…
А давай, ты будешь длиться рядом и кормить меня жареными каштанами твоих странных на вкус, но столь желанных откровений?.. Я никогда этого не произнесу вслух и не выдам взглядом. Но я хочу.

Прoкoммeнтировaть
среда, 22 ноября 2017 г.
Полярная звезда Эме 19:37:49
Первый вечер; тёмный и пустой город, в котором ожерелья жемчужных, холодно-белых ламп лишь подчёркивают первородность мрака. Он лежит плотными пластами, словно сливовый мармелад, и на вкус пленительно сладок, затягивая и растворяя в себе соблазнённых крылатых. И на залитых яркой, приторной патокой света проспектах, в каждой его корпускуле дрожит и дышит древняя тьма… А мы идём по притаившимся кварталам, по ничейной территории, полнясь чувством хрупкого льда; улицы, с которых сильный северный ветер слизал всех людей, траурными лентами длятся куда-то прочь. Мы рассекаем собой ноябрь, словно идущие в ночном море подводные лодки, а ветер рассекает нас – до самых костей, и на шершавом асфальте и узловатых пальцах кустов остаются льдистыми аметистами капельки замёрзшего густого виноградного сока, что суть наша кровь в этот час предполуночи. Угол мира с улицей Ползунов(а) полнится длинными жёлтыми общежитиями – ни в одном окне нет света, и только тускло тлеют где-то в глубине голубоватыми электрическими углями таблички «Выход» над притолоками кухонь. Чёрно-белая контрастная кафельная плитка и глянцевитые листья растений в плетёных кашпо. Еле уловимый шёпот воды в толще стен. Над головой сплетаются в молчаливом и неостановимом танце ветви американских клёнов; лужи на длинной аллее к заводским воротам нас не отражают, и в каждой обитает собственная бездна. Густо-брусничный деревянный барак, опустелый, смотрит исподлобья, не доверяя, и тогда ты кладёшь на его стену узкую ладонь, успокаивая: мы свои, мы не причиним тебе зла. Поскрипывает в потоке ветра ржавый абажур мёртвого фонаря; подошвы наших ботинок тонут в глубоких мхах и лишайниках, в прелой листве и в окостенелом снегу между выкрашенных суриком угрюмых гаражей. Стоящий квадратом четырёхэтажный жёлтый дом кажется просто декорацией, прячущей под собой (???). Рядом с ним мне откровенно неуютно, лопатки сводит от прикосновений стылого сквозняка из незапертой двери в иное, и свет на самом деле не свет; тогда я сую руку к тебе в карман и сжимаю твои пальцы в замшевой перчатке, чтобы ощутить их ласковый и непреклонный холод, и немного успокоиться. В деревянном, с косыми стенами, одноэтажном домике рядом неярко светит занавешенное старым розоватым покрывалом с постели окно, там лопочет что-то вечернее, бессмысленное старенький телевизор, и две тени тщетно всматриваются в экран в поисках своих давно потерянных душ. Мы течём куда-то мимо; на ходу ты закуриваешь, и тонкий дым твоей сигареты пахнет терпким и крепким чёрным чаем, поздним вечером на маленькой кухне кирпичной хрущёвки и почти что злыми поцелуями в тёмном подъезде - когда тело сшивает с телом просмоленной сапожной дратвой чего-то, что стократ крепче шаблонно-слащавого слова 'любовь'. Мы течём бесконечно, и обводим в длинный овал шагов очередное общежитие - с удивительно аккуратными коридорами и лакричными палочками ламп под ландышевым, побелённым потолком. Фасад, растопырив перед собой кустарник, заслоняясь им от стремнины слишком близкого проспекта, чуть щурит разноцветные глаза окон, а при нашем появлении принимается качать проводами антенн и ворковать из форточек на разные голоса. Выныривая из повидла глубокого вечера на умозрительное крылечко в торце здания, мы на миг, как бродячие дети, заглядывающие с улицы в бальный зал с елкой и праздником, прилипаем ладонями к стёклам двери, и проглатываем взглядами пустой длинный коридор, мятные пастилки стен и леденцы ламп. Потом выбираемся вверх по откосу с сухой травой, опасно оскальзываясь и разведя руки для равновесия, к заброшенному дому с чермными провалами окон; ты поднимаешь руку в приветствии, и с той стороны доносится, заставляя вздрогнуть, чуть призрачное 'Здравствуй'... Путь домой, озябшие в стареньких перчатках руки, сигареты и карамельки, снулые переулки и опрокидывающиеся на нас своим подрагивающим ржавым светом лестничные изломы в длинных - от козырька подъезда до края крыши - окнах домов дремлющей в недрах ноября Суздалки. Первый вечер; тёмный и пустой город - и мы, его ночные ангелы-хранители.
Прoкoммeнтировaть
воскресенье, 12 ноября 2017 г.
Возвращение блудного Эме Эме 16:28:58